— Песцов, ну что ты блажишь, — пробормотала Бьянка и судорожно зевнула. — И так башка как котёл, а ты ещё тут со своими асурами. — Что характерно, странные персонажи песцовского сна её ничуть не смутили. — Ох, ведь предупреждали меня — не пей со скифами, ох, не пей…[65]
Скоро оказалось, что водка с коньяком и вином не ей одной отозвалась скорбью. На кухне было хоть и многолюдно, но не особенно радостно. Мгиви, Приблуда и мрачный Фраерман являли живую картину «после вчерашнего». Они дружно тянули из кружек крепкий чай, но Бьянка, вероятно, подтвердила бы, что Сократ над чашей с ядом цикуты выглядел гораздо бодрей. Наливайко, чуть менее зелёный, жевал бутерброд. Одному Краеву всё было, кажется, нипочём. Он сидел нога на ногу и весело принюхивался к запахам из котла, над которым колдовала Варенцова. Что до самой Оксаны, её предками, без сомнения, были те самые скифы.
— Здравствуйте, товарищи, — хрипло поприветствовал Песцов. Быстро взвесил разные линии поведения и решил подлизаться. — А вам, товарищ полковник, особый привет, пламенный, революционный… Кваса не осталось случаем холодненького? А то Федька, тьфу, Бьянка помирает, ухи просит… — Хрипатый голос из фильма дался ему без большого труда. Песцов кашлянул и добавил слезу: — Тётенька, а пивка случаем не осталось? На парочку раков?..
В глазах у него стояли искренняя тоска, мука, скорбь и тихая надежда. Та самая, что умирает последней.
— Если ухи просит, значит, ещё пока не помирает, — рассудила Оксана и наклонила над кружкой гигантский огнедышащий чайник. — Кашу будешь? С мясной подливкой?.. Ну, тогда постись, пока не проголодаешься. Потому что всё наше пиво там же, где раки, а раков, — она зачем-то оглянулась, — сегодня кто-то ночью сожрал. Ага, и не таращи мне глаза. Взял и сожрал. Даже панцири явно не все выплюнул.
Грешным делом Песцов перво-наперво поискал глазами профессорского Шерхана. Тот, по обыкновению, лежал под скамьёй, на которой расположился хозяин, вот только обожравшимся и благодушным среднеазиат вовсе не выглядел. Время от времени он косился в сторону немецких палаток — и весьма убедительно изображал раскаты далёкой грозы.
— А где Колян? — усаживаясь за стол, поинтересовался Песцов. — Где дети?
Эти последние тоже вполне могли пройтись по пиву и ракам.
— Ушли блиндаж потрошить, — хмуро ответил Фраерман. — Мы, кстати, сейчас допьём, сконцентрируемся и тоже пойдём. Потому что ноблесс оближ,[66] ведь так, Василий Петрович?
— Ещё как оближ, — важно подтвердил Наливайко, крякнул и с видом мученика, которому льют в горло свинец, дожевал бутерброд.
Песцов проследил взгляд Шерхана и поинтересовался:
— А что фашисты? Так и не появлялись?
Сон понемногу бледнел в памяти, он тщетно силился вспомнить, присутствовали ли там боевые псы, грозные ловцы змей, похожие на Шерхана.[67]
— He-а, не появлялись, — осторожно, опасаясь сглазить, порадовался Приблуда. — Даст Бог, и совсем не появятся. Болота у нас глубокие, простора хоть отбавляй…
— Зато водитель в лёжку лежит, — сказал Наливайко. — Совсем плох. То бредит, то ругается, какого-то штандартенфюрера зовёт.
Как бы в подтверждение его слов со стороны палаток раздался мучительный крик, заставивший Шерхана вскочить и поднять дыбом шерсть на хребте. Так, наверное, кричат вздёргиваемые на дыбу. Песцов сразу вспомнил вопли репта из своего сна. В потоке животного рёва постепенно вычленились слова, и не нужно было быть знатоком немецкого языка, чтобы распознать площадную брань.
— О, герр штандартенфюрер! — исходили вселенской тоской редко попадавшиеся цензурные вставки. — Раствор!.. Битте, битте!.. О, герр штандартенфюрер…
Фраерман не выдержал, покосился на Мгиви:
— Может, всё же сходишь посмотришь?..
Потомственный шаман поперхнулся остывшим чаем.
— Нет уж, только не это! Я с монстрами — никаких дел! Только кошмаров по ночам мне ещё не хватало…
— Э-э, ты на кого это тянешь-то, а? — неожиданно вмешался Приблуда. — Какой он тебе, на хрен, монстр? Он же в натуре вор! На себя посмотри, белый ты наш и пушистый…
