Но было и еще что-то необычное в самом месте. Сначала я не мог понять, что это. Потом понял: солнечный свет. В те времена, когда я ездил в эту часть города, чтобы организовать финансирование для IPS, и обговаривал стратегию с инвестиционными банкирами за ужином в ресторане «С видом на мир» на башне торгового центра, нижний Манхэттен был похож на темное ущелье. Если кому-то хотелось увидеть лучи солнца, ему приходилось подниматься на вершину Всемирного торгового центра. А теперь свет достигал даже уровня первого этажа. Ущелье разверзлось, и нас, стоявших на улице рядом с развалинами, согревало солнце. Я не мог удержаться от мысли: не вид ли неба, не свет ли помогали людям открыть свои души? Но уже само то, что я думал об этом, порождало чувство вины.
Я повернул за угол церкви Святой Троицы и пошел вниз по Уолл-стрит. Обратно в старый Нью-Йорк, погруженный в тень. Ни неба, ни света. Люди спешили по своим делам, не замечая друг друга. Полицейский что-то кричал водителю заглохшей машины.
Я присел на первую же попавшуюся лестницу. Это был дом номер 14. Откуда-то доносился шум гигантских вентиляторов, перекрывавший все остальные звуки. Похоже, он шел от массивной каменной стены здания нью-йоркской фондовой биржи. Я наблюдал за людьми. Они спешили по своим делам, шли с работы, торопились домой или направлялись в бар или ресторан на деловой ужин. Некоторые шли по двое, болтая друг с другом, хотя большинство шли поодиночке. Я пытался встретиться с кем-нибудь взглядом — мне не удалось.
Вой сработавшей автомобильной сигнализации прервал ход моих мыслей и заставил посмотреть в глубь улицы. Из дверей офисного здания выскочил человек, направил пульт дистанционного управления в сторону машины — завывания прекратились.
Я молча просидел на ступенях еще несколько минут. Затем достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги, исписанный цифрами. А потом я увидел его. Он шел шаркающей походкой, глядя под ноги. У него была жидкая седая борода; одет он был в грязный плащ, который выглядел совершенно неуместно в этот теплый день на Уолл-стрит. Я сразу понял, что передо мной афганец.
Он взглянул на меня. Затем, после секундного колебания, стал подниматься по лестнице. Вежливо кивнув, он присел в ярде от меня. По тому, как он держался, я понял, что он не против, если я с ним заговорю.
— Чудесный день.
— Красивый. — У него был сильный акцент. — В такие времена нам нужен солнечный свет.
— Вы имеете в виду Всемирный торговый центр?
Он кивнул.
— Вы из Афганистана?
Он пристально посмотрел на меня.
— Это так заметно?
— Я много путешествовал. Недавно был в Гималаях, в Кашмире.
— Кашмир. — Он потянул себя за бороду. — Война.
— Да, Индия и Пакистан, индусы и мусульмане. Все это заставляет задуматься о роли религии, не правда ли?
Наши взгляды встретились. У него были темно-коричневые, почти черные глаза. Мудрые и печальные. Он повернулся к зданию нью-йоркской фондовой биржи. Длинным искривленным пальцем он указал на здание.
— А может быть, — согласился я, — это из-за экономики, а не религии.
— Вы были солдатом?
Я не смог удержаться от смешка.
— Нет. Экономическим консультантом. — Я вручил ему лист с цифрами. — Вот мое оружие.
Он взял листок.
— Цифры.
— Международная статистика.
Он какое-то время рассматривал цифры, потом рассмеялся:
— Я не умею читать. — С этими словами он вернул мне листок.
— Цифры говорят нам о том, что 24 тысячи человек умирают каждый день от голода.
Он тихо присвистнул, затем, немного подумав, вздохнул.
— Я чуть было не стал одним из них. У меня была маленькая гранатовая ферма недалеко от Кандагара. Пришли русские; моджахеды попрятались за моими деревьями и в арыках. — Он изобразил, как солдаты целились из винтовки. — Прятались в засаде. — Он опустил руки. — Все мои деревья и арыки были полностью уничтожены.
— И что вы сделали после этого?
Он кивнул на листок у меня в руках.
— Здесь говорится что-нибудь о нищих?
Там не было этих цифр, но я их помнил.
— По-моему, около 18 миллионов в мире.
— Я стал одним из них.
Он в задумчивости покачал головой. Несколько минут мы молчали, потом он заговорил снова:
— Мне не нравилось просить милостыню. Мой ребенок умирал. Я стал выращивать мак.
— Опиум?
Он пожал плечами.
— Воды нет, деревьев нет. Это единственный способ прокормить наши семьи.
Я почувствовал комок в горле; чувство печали во мне смешивалось с чувством вины.
— По нашим понятиям, выращивание опийного мака — преступление, хотя многие из наших богачей обязаны своим состоянием торговле наркотиками.
И опять наши глаза встретились. Казалось, его взгляд проникает мне в душу.
— Ты был солдат, — сказал он, кивнув головой, как будто подтверждая этот простой факт.
Затем он медленно поднялся и, хромая, стал спускаться по ступеням. Я хотел задержать его, но не смог произнести ни слова. Я поднялся и поспешил за ним. Внизу мое внимание привлекла табличка. На ней было изображено здание, на ступенях которого я только что сидел. Надпись уведомляла прохожих, что здание было возведено Heritage Trails of New York. На табличке было написано:
