Рассказ шел от первого лица, там было много длинных отрезков с описаниями, но встречались и диалоги, выделенные одиночными кавычками и тире. Может, это был тот автобиографический роман, о котором говорила Хелен?
Почерк, мелкий, аккуратный и угловатый, было непросто читать, несмотря на его ровность – особенно в тусклом освещении спальни Хелен. Я пролистала через несколько страниц и передвинулась ближе к зашторенному окну, пытаясь найти разборчивый кусок. Я заметила, что несмотря на убористое, плотное письмо, Хелен, как и я, использовала только одну сторону страницы – и задумалась, расточительствовала ли она так же во время войны, в условиях нормирования бумаги. Чистые страницы не пропадали зря; для меня они служили пространством для заметок, списков интересных слов и книг, которые я хотела прочитать, случайных цитат из книг, которые читала, или идей для рассказов. Листая книгу, я теперь стала обращать внимание на «другие» страницы и поняла, что Хелен работала точно так же.
Эти страницы было проще читать, потому что на них было меньше текста. Я смогла расшифровать несколько цитат: строки из Бодлера – за словами на французском следовал ее грубый перевод, – абзац из «Золотой вазы» и два – из «Великого Гэтсби». Перечень британских и американских авторов мог бы быть моим собственным списком «обязательного к прочтению», с той разницей, что в 1929 году все эти авторы были еще живы. Я гадала, напоминала ли Хелен себе о книгах, которые надо найти, или о людях, которых она хотела повстречать.
Следующий список оказался чем-то иным. Я перечитывала его снова и снова, пытаясь найти какой-то еще смысл кроме личного для меня, замеченного с первого же взгляда.
Девять мужских имен, одно из которых повторилось дважды. Имена десяти мужчин, которых я любила.
Откуда могла это узнать Хелен Ральстон?
Ниоткуда. Это было невозможно. Не
Поверить в такое я не могла.
Перед глазами рассыпались звезды и пучки света, и я осторожно положила дневник к остальным.
Каким-то образом я смогла выбраться из душной тесной комнаты, полной звуками неглубокого дыхания старой женщины, так, чтобы ни на что не наткнуться и не упасть. Спустилась по лестнице. Ведомая ужасом, только на полпути ко входной двери я вспомнила, что сумка со всеми вещами, включая ключи от машины, осталась на кухне.
Я не могла просто улизнуть наружу, хотя мне этого отчаянно хотелось. Я прошла в большую комнату, чтобы забрать вещи, некоторое время концентрировалась на дыхании, чтобы успокоиться, а потом постучала в дверь Клариссы.
От моего вида ее улыбка пропала.
– Что случилось? Что-то с мамой?
– С вашей матерью все хорошо; когда я ушла, она спала. Боюсь, что мне нужно идти – кое-что случилось… – не в состоянии придумать убедительную ложь, я похлопала по наплечной сумке, словно намекая на мобильный телефон.
Напряжение ушло с лица Клариссы, но она все еще хмурилась.
– О боже. Я надеюсь, ничего…
– Ох, нет-нет.
– Вы такая бледная.
Я попыталась засмеяться.
– Правда? Ну, ничего ужасного, просто некоторое недопонимание, сложно объяснить, но я должна вернуться сегодня к вечеру. Так что – если вы извинитесь за меня перед вашей матерью…
– Разумеется. Вы еще приедете?
– Ох, конечно, – я отвернулась, продолжая говорить. – Я позвоню в ближайшие несколько дней, договориться о времени…
Мне хотелось плакать. Она мне так нравилась, а теперь я раздумывала, не является ли ее явное дружелюбие частью какого-то запутанного заговора. Если она каким-то образом помогала своей матери собирать обо мне сведения, если они следили за мной или что-то планировали… но что? И зачем?
Я остановилась в «Маленьком поваре» в Дамбартоне – не потому, что хотела есть, просто поняла, что слишком нервничаю, чтобы вести машину. Мне требовалось остановиться и подумать.
Кафе оказалось успокаивающе неприметным и – стояло позднее утро рабочего дня – почти пустым. Я заказала завтрак и кофе – несмотря на то, что и так была встревожена – и достала ручку и блокнот, чтобы повторить тот список.
