Когда звонок зазвенел, все уже было готово. На столе стоял огромный букет, составленный из десяти розовых роз. Перезревшие, они были похожи скорее на овощи, чем на цветы, или по крайней мере на цветы съедобные. Каждая, вся в складках, казалась маленькой кремовой бабкой, покрытой кешенеловым кремом. Запах издали разливался легко и приятно, наполняя всю комнату...
Когда звонок зазвенел, все уже было готово. На столе стоял огромный букет, составленный из десяти розовых роз. Перезревшие, они были похожи скорее на овощи, чем на цветы, или по крайней мере на цветы съедобные. Каждая, вся в складках, казалась маленькой кремовой бабкой, покрытой кешенеловым кремом. Запах издали разливался легко и приятно, наполняя всю комнату. Ближе он был слишком терпким. Стоило только всунуть голову в самую середину букета, одурял. Если дотрагиваться до цветов, они производили впечатление чего‑то мясистого и многозначащего. Будто дотрагивался до тела. Внимательно присмотрелся к цветам: они были уже перезрелыми. Мелкие, сморщившиеся края срединных лепестков немного побелели и раскрылись, открывая за собой пару золотых пестиков. Они были низкими и стыдились, так как не успели превратиться в благоухающие лепестки, а роза расцвела тем временем. При виде этих золотых пестиков и беловатых пятен подумал невольно: обыкновенные центифолии.
Подумал почти в ту самую минуту, когда прозвучал удар звонка. Удар этот был сильным, уверенным в себе и напомнил ему вчерашний взгляд тех глаз. В первом взгляде сосредоточен чаще всего весь сюжет, вся история бывших впечатлений. Он нашел в струящемся свете новых глаз все давние силы и надежды. Заповедь, такая внезапная, неожиданного счастья, что в течение минуты он был словно заморожен и тем же взглядом не отвечал. Понял мгновенно, что тут просто «падает ему на голову», — не что иное, как большая любовь. У него было чувство химика в минуту, когда опыт подтверждает прежние теоретические рассчеты. Знал, что должно теперь повторяться: сегодня, завтра, через неделю. Должен был снова наполнить себя свежим и новым чувством, упиться им сам, и других поить им! Большее от тех. Тех было не так уж много. Но это будет большим. Он ждал, проращивал его в себе слишком долго, чтобы оно не стало наибольшим. Подступало, захватывало его. Итак, снова поддаться внезапной волне, в себе заключающей запах роз? Четыре года ожидания такого вот звонка.
При первом ударе молоточка его внимание привлекло какое‑то движение, какое произошло в букете роз. Один цветок протиснулся между другими, сменил свое положение на более выгодное, выпрямился немного, освобождаясь от двух зеленых листиков, которые некоторое время еще немного дрожали. Цветок высвободился больше, сильно показывая свою белую середину. Середина эта была подобна раскрытым губам, за которыми блестели позолоченные зубки. Он заколебался на мгновение; хотел услышать, что скажут ему наклоненные уста цветка.
Не нужно многих слов, чтобы понять. От вчерашнего дня его отделяла ночь сильнейшей уверенности. Ничего нет более сладкого, чем такой сон с мыслью о чудесной вещи, которая в нас растет, начинает наполнять нас. Такую ночь, наверное, переживают матери, когда они уже уверились, что носят ребенка. Спокойным и тяжелым сон привалил его, как золотая крышка гроба, но мысль о новом счастье не дремала. Сидела у его ложа и, как только он проснулся, увидел ее сразу и просто. Оделся он почти быстро, наслаждаясь прохладой ванны, холодом водопроводной воды, холодком осеннего утра. Сознание приходящего счастья, мягкого, более глубокого, глубже всех предыдущих, охватило его. Множественное число остановило его на мгновение. «Счастье, — подумал он, — есть одно, это влюбленность». Пепел давней любви, ощущение потребности любви струились слишком долго сквозь его пальцы, не находя ничего в нем, один лишь пепел. Он производит тысячи неосознанных действий, ходит, ездит, мыслит, читает, но нужна была именно такая вот встреча, чтобы понять, что до этого дня он просто жил на пепелище прежних дней, что солнце, как сквозь изморозь на стекле, казалось уже мертвым, что воздух пресыщен копотью умирания. Независимо от всего жаждал одного только: чтобы пришла и украла, пленила его. На пожарище зажгла новый пламенный луч, воздух наполнила бы легкостью дыхания. Годы идут, и куранты разных мест отбивают час за часом, в которых нет никого, пока не настает один такой вечер, как вчерашний, и весь свет открывается тогда снова; все, что было бесцветным, наполнится цветом, все, что было запутано, вот развязалось.
Увидел, что цветок, который недавно разлегся среди зеленых листиков — мещаночка в розовом платье — опустил, как под тяжестью невидимого свода, свои нижние лепестки вниз. Он хотел их машинально поддержать и придать им натуральную позу. Подушечками пальцев поднес снизу два лепестка. Почувствовал мягкое прикосновение, но, когда отнял ладонь, лепестки оторвались, и, описав большой круг, легко, как два паруса, улеглись неподвижно на ковре.
