– Решили? А я не знаю. Я посидел и ушёл, – Матвею показалось, что выглядит он сейчас довольно глупо, а отвечает слишком подобострастно, и злился на себя за это. «Неужели нельзя говорить твёрже? Чего перед этими лебезить?» Но голос не слушался, будто не принадлежал ему. Воспитанная покорность оказалась сильнее воли, сильнее презрения и ненависти к жандарму.
– Почему ушёл?
– Дык как, почему? Утром на смену надо. Некогда рассиживаться. А чего болтать попусту?
– Почему приходил?
Матвей вздохнул. Какой же этот жандарм цепкий! Впрочем, все они такие. Никогда просто так не отвязывались, спрашивали одно и тоже по второму, третьему круг, выискивая малейшую зацепку в словах теряющего бдительность подозреваемого. Спрашивали и читали… Читали то, что прячется в голове.
– Так важная же тема. Как не сходить? – Матвей не сдавался. Если упираться, так до конца.
– Ты сказал: уговорили. Кто уговаривал?
– Дык не то, чтобы уговаривали, это я не так выразился по ошибке. Слышал краем уха, а кто болтал – чёрт знает. То ли на перерыве, то ли на обеде. Давно же было.
Матвей знал: всех, кого назовёшь, станут допрашивать, а товарищи не прощают такое. А он никогда никого не подводил. Единственный шанс отвязаться – твердить, как дурачок: не помню, да не знаю. Глядишь, и правда, за глупенького посчитают и отстанут. Хотя, конечно, и арестовать могут, и в управление отвезти, в подвал. А там всем язык развязывают. Там такие уловки не прокатывают. Какие только ужасы не рассказывали о подвалах жандармерии и о допросных камерах. Матвею не хотелось об этом думать.
– Мало, Цуркану, мало, – сухо произнёс жандарм. – Видишь ли, нам нужны сведения. Так или иначе, мы их получим. Врать бесполезно. Противление следствию – это серьёзная статья: пять лет каторги. Понимаешь меня? – мужчина уставился прямо в глаза Матвею, и тот вжался в стул, желая сейчас только одного: уползти отсюда куда подальше и спрятаться.
– Понимаю, – кое-как выдавил Матвей, взгляд жандарма парализовал настолько, что даже говорить было сложно.
– Хорошо, – по слогам произнёс жандарм, постукивая по столу ручкой. – Тогда давай повторим сначала.
Беседа продолжилась. Как и предполагалось, вопросы прозвучали по кругу три раза. Матвей вспотел, глотка пересохла, став колючей и жёсткой, как железная стружка. Твердил только одно: «не знаю, не помню». Остальные слова будто забыл.
Думал уж, что несдобровать, что и его загребут, как предыдущего. Но пытка закончилась.
–Хорошо, свободен, – наконец, произнёс жандарм, не гладя на допрашиваемого. Затем выудил из кипы папок очередное «дело», открыл его и погрузился в изучение.
Только когда Матвей снова оказался на улице, его отпустило. Радость переполняла сердце: опасность обошла стороной, он был свободен. И в то же время глодала досада: Матвей злился на себя, злился за то, что душа уходила в пятки и руки тряслись, злился за постыдный страх перед представителем власти. Матвей ненавидел жандармов – этих сволочей с их безжалостными допросами, с пронзительными взглядами и надменным обращением. Он ненавидел власть, которая преследовала его лишь за неудачное родство. И в то же время лебезил перед ними, как лакей, и боялся, как пёс боится клетки живодёра. А он не лакей и не пёс – он рабочий. Так куда же исчезала вся гордость в эти моменты? Тошнотворное послевкусие самоуничижения заставило поморщиться. Матвей сплюнул и пошёл обратно в цех.
А над головой между переплетениями труб и жирными пучками линий электропередач серела каша усталого, отравленного неба, через которое тянулись тяжёлые борозды заводского дыма.
Сигаретный дым едкой пеленой заполнял лестничную клетку «хрущовки». Павел сидел на холодной ступени. Уже десятая сигарета догорала в его губах обугленным огрызком. Рядом чадила мятая жестяная банка из-под кофе, в которой скопилась гора окурков. В сизом мареве привычным контуром вырисовывалось окно, за окном царил мрак. Вечер задавил улицы глыбой тёмного неба, немым отчаянием.
А на душе – боль, досада, злость. На самого себя, прежде всего, да и на весь мир в придачу. Одинокая слеза скатилась по щеке. Павел не припоминал, когда последний раз случалось плакать – в это мало достойного, но сейчас ему было плевать.
Очередной окурок, догорев до фильтра, обжёг губы и полетел в банку.
***
Сегодня утром Павел проснулся, как обычно, по будильнику. Набившая оскомину мелодия трезвонила каждое утро уже несколько месяцев подряд. Сменить бы, но эта неприятная мелочь постоянно вылетала из головы. Павел открыл глаза, протянул руку и провёл пальцем по экрану, музыка смолкла. Новый день ждал, ждала очередная смена.
