ДЖЕРОМ К. ДЖЕРОМ
НОВАЯ УТОПИЯ
Сто лет назад, в 1891 году, лондонцы, должно быть, были немало удивлены, прочитав очередной рассказ своего любимца, автора смешных, но вполне безобидных юморесок, Джерома Клапки Джерома "Новая утопия". В этом рассказе, хотя и не без обычного юмора, Джером нарисовал мрачное и унылое общество будущего, когда окончательно восторжествуют социалистические, как он их понимал, идеи. Этот рассказ - одно из первых "антиутопических" произведений в мировой литературе, предшественник знаменитых "антиутопий" XX века - романов "Мы" Е. И. Замятина, "О дивный новый мир" Олдоса Хаксли и, конечно, "1984" Джорджа Оруэлла.
"Новая утопия" Джерома появилась в русском переводе довольно скоро после публикации на родине - в 1895 году в журнале "Русское обозрение". По нашим подсчетам, до 1917 года рассказ печатался в России не менее 10 раз и проходил в цензуре безболезненно. Кроме одного курьезного случая. В 1898 году переводчик, решив проявить оригинальность, представил этот рассказ в Санкт-Петербургский цензурный комитет под названием "Грядущий социализм". Это его и погубило. В архиве сохранилась резолюция цензора: "...рукопись на основании предписания от 8 мая 1895 года к напечатанию не дозволять". Странное решение... Ведь если стать на точку зрения охранителей существовавшего тогда режима, то, казалось бы, наоборот, нужно было всячески способствовать распространению этого рассказа. Очевидно, в глаза цензору бросилось прежде всего запрещенное слово "социализм".
Любопытно, что "Новая утопия" вышла в период между февралем и октябрем 1917 года под названием "Царство социализма" (цензура в этот период была отменена), но, как известно, не уберегла общество от дальнейших потрясений.
По своим художественным качествам и по "социальному накалу" рассказ Джерома безусловно уступает более поздним антиутопическим "романам-предостережениям". Но ведь у автора не было трагического опыта XX века!
М
не случилось провести чрезвычайно интересный вечер. Я обедал кое с кем из моих "передовых" друзей в "Национально-социалистическом клубе". Обед был превосходен: фазан, начиненный трюфелями, был упоителен, как поэма, и если я скажу, что шато-лафит сорок девятого года стоил денег, за него заплаченных, то мне больше ничего не останется добавить.
После обеда, за сигарами, завязался чрезвычайно поучительный разговор на тему грядущего равенства человечества и национализации капитала.
Сам я не принимал большого участия в разговоре, так как, вынужденный с юности зарабатывать себе на пропитание, не имел ни времени, ни случая изучать подобные вопросы.
Но я очень внимательно прислушивался к толкам моих приятелей о том, как уже за тысячи столетий до их появления на свет все шло наперекосяк и как они думают в ближайшие годы навести в мире порядок.
Лозунгом их было равенство человечества - полное равенство во всем: имущественное, общественное, равенство обязанностей и, как следствие всего этого, равенство в счастье и довольстве. Мир принадлежит всем одинаково и должен быть разделен между всеми поровну. Труд индивидуума - собственность не его, а государства, которое его кормит и одевает, и должен быть направлен не к увеличению личного благосостояния, а к обогащению нации.
Мы подняли бокалы и выпили за равенство, а затем приказали слуге подать зеленого шартрезу и еще сигар.
Я пошел домой в большом раздумье. Долго не мог я заснуть и лежал с открытыми глазами, размышляя о новом мире, картину которого мне нарисовали. Как приятно было бы жить, если бы план моих друзей осуществился. Не было бы ни междоусобиц, ни зависти, ни разочарований, ни страха перед нищетой! Государство пеклось бы о всех наших нуждах от колыбели до гроба включительно, а нам совершенно не нужно было бы думать ни о чем. Не стало бы ни тяжелой работы (трех часов в день было б вполне достаточно, согласно нашим вычислениям, и эти три часа обязательной работы налагались бы государством на каждого взрослого гражданина, а больше никому бы не позволяли работать - и мне бы тоже), ни бедняков, внушающих жалость, ни богачей, внушающих зависть, никто не будет на нас смотреть сверху вниз, как и нам не на кого будет глядеть снизу вверх (последнее не так уж приятно) - вся наша жизнь будет без нашего участия устроена и упорядочена, и нам ни о чем другом не останется думать, как только о славном призвании (каково бы оно ни было) человечества!
Здесь мои мысли смешались в какой-то хаос, и я заснул.
Когда я проснулся, то оказалось, что лежу я под стеклянным футляром в светлой высокой комнате. Над моей головой - объявление:
"Спящий человек. Время - XIX век".
