Написано по заявке «Ганнибал/Уилл. Спустя несколько лет после своего побега, Ганнибал наносит визит Уиллу. Многое изменилось, но ничего не забылось».
========== Часть 1 ==========
Уилл по-прежнему плохо спит ночами: вздрагивает, ворочается с бока на бок, словно гусеница заворачивается в одеяло, и оно пеленает его жестко, как смирительная рубашка.
Просыпается.
В поту, с учащенным дыханием, с привкусом соли во рту. Касается губ, а потом вглядывается в светлые очертания пальцев во тьме – опять кровь. Он устало откидывается на спину, сглатывает терпкую слюну и буравит взглядом потолок. Тихий цокот когтей о паркет дает знать, что собаки разбужены его полуночной возней.
Когда от соли начинает першить в горле, он садится в постели. Откидывает влажное одеяло, трет виски. Будильник показывает полвторого ночи.
Пол в ванной холодный, чуть влажный – перед сном он принимал душ. Уилл переминается с ноги на ногу и в который уже раз обещает себе купить резиновый коврик. Он не привык к этому дому, хотя живет здесь уже больше года… Наверное, так и не сможет привыкнуть.
Достав из шкафчика перекись и ватные диски, он открывает рот, сплевывает алым и обрабатывает рану. Перекись шипит, пенится, нагревается, но кровь послушно сворачивается. Потрогав языком ранку, он с неудовольствием замечает, что почти откусил часть щеки, и теперь кусочек плоти болтается на тонкой нитке.
Уилл моет руки и отрывает злополучный кусочек. Во рту вновь чувствуется вкус железа, но постепенно боль унимается.
Мужчина вздыхает, пристально вглядывается в собственное отражение. Он не стригся давно, очень давно: волосы спускаются до плеч, вьются неряшливо, липнут к потной коже. Уилл стягивает их резинкой, но лучше не становится. Он выглядит нездорово – круги под глазами, уже не розовые, почти красные белки, обметанные серым губы… Он болен. Он просто болен… Из задумчивости его вырывает теплое, ласковое прикосновение к бедру, Уилл треплет пушистую холку.
Наверное, только сейчас, глубокой ночью, вдалеке от привычной за столько лет жизни, от родной страны, ото всех, кто когда-то был ему дорог, он может признаться в этом. Не вслух даже, только мысленно.
Он устал от одиночества.
Он так устал от одиночества, что ночами ему снится Ганнибал.
Уилл кривит губы, зеркало отражает мученическую гримасу. Как же низко он пал, раз может думать о таком…
На самом дне уже – бредет по щиколотку в иле и песке, спотыкается о коряги, дышит мутной, застоявшейся водой с привкусом тины. Вот только тому подлому, трусливому, что притаилось где-то в глубине души не приказать, не запретить видеть сны, не запретить вздрагивать от мимолетного чувства узнавания.
Ганнибал приходит к нему каждую ночь.
Когда на секунду, тенью скользнув на самой грани, когда до самого утра. Иногда он в привычном костюме – подогнанном до миллиметра, с неброским, элегантным рисунком по дорогой ткани, с прической, уложенной волосок к волоску. В таких снах Уиллу всегда бывает неловко за свои вихры. Неловко, даже если Ганнибал приходит не за светской беседой, а за кусочком его печени или сердцем.
Он точно болен.
Потому что иногда Ганнибал приходит без костюма вовсе. Его кожа вымазана черным и вязким, это ассоциируется у Уилла только с одним – с подтеками нефти на белых лебединых крыльях.
Наверное, он романтик… Да, точно. Иначе как еще объяснить такие сны? А такие мысли?
Уилл почти ненавидит себя за все это. Не за слабость, не за страх даже, а за отсутствие ненависти: такое не прощают, он знает точно. Через год, через два, даже на смертном одре.
Похолодевшими пальцами он касается собственного бока – шрам выпуклый, если постараться, то все еще можно увидеть белые точки швов по обе стороны.
Уилл помнит лицо Ганнибала, помнит ясно, словно это случилось вчера: в нем была странная нежность, почти трепет, а в том, как аккуратно, словно интимно, он погрузил свои пальцы внутрь разреза, было что-то от ласки, которую любовники дарят друг другу.
- Я сделаю это быстро, - шепнул ему тогда Ганнибал на ухо.
И Уилл попрощался с жизнью – закрыл глаза, обмяк, отдаваясь на милость чужих рук и всепоглощающей боли, почти потерял сознание. Но сирены… Вой полицейской сирены – вот, что спасло ему жизнь.
И Джек Кроуфорд с остальными, выломавший дверь.
Последнее, что видел Уилл перед тем, как отключиться, – грязные ботинки, ступающие по густому ворсу ковра ручной работы. Почему-то вдруг подумалось, что Ганнибал при виде такого неуважения поджал бы губы и опалил наглецов ледяным взглядом. Ганнибал… Как же так все вышло?
И вдруг стало тепло и уютно, потянуло в сон.
А следующие полгода слились для него в один непрекращающийся ночной кошмар, от которого он все никак не мог проснуться.
Рана заживала неплохо, только вот швы чесались до одури и он, не в силах сдержаться, аккуратно тер кожу, до тех пор, пока рука не намокала от прозрачной сукровицы. Но с тем, что творилось в голове… Все было сложнее. Нельзя было достать то самое, зудящее, и почесать всласть.
Потому что там внутри был Ганнибал.
Сбежавший, испарившийся из-под носа у группы захвата, словно его и не было вовсе.
