– Лунь, вы извините… но это я все-таки возьму. – Зотов достал из-за сиденья пневматическое ружье со шприцами.
– Хорошо, Проф. Но тоже, если увидите, то, прошу вас, не цельтесь.
– Целиться в Пенку? Нет, нет, что вы. Это на всякий случай, если там окажется кто-то еще.
И, оставив вездеходы, как всегда, немного позади, мы стали прокладывать дорогу к фермам «Совхоза».
Леса и даже кустарника впереди не было – сплошное плоское поле, ярко-желтое, без единой зеленой точки. Прошлогодняя трава легла широкими, пологими волнами и ощутимо пружинила под ногой. А впереди – водонапорная башня, знакомая по тому рисунку, десятка два деревянных домов в стороне и ветла двойная, в полтора обхвата, за которой зернохранилище с сушилкой. По спине мурашки, нехорошо на сердце, и картинка перед глазами буквально маячит – плащик старый в уголке зернохранилища лежит, из него рука правая боевая, длинная, а под ней – последний рисунок, тот, который мне и переслали во сне. И паршиво от этой картинки навязчивой так, что аж дыхание замораживает.
– Лунь! Лунь… ну, ты чего? – не укрылось от Хип, естественно.
– Жутко мне, стажер, – сказал, правда, ровно, без дрожи. – Думать не хочу об этом, а мысли лезут.
– Она живая, Лунь, прячется просто. Отвыкла от нас, вот и все.
– Стреляли в нее, родная. – Не могу я больше молчать, неправильно это, но тяжко дались слова. – Эта мразь на допросе сказала. Ты приготовься на всякий случай. Просто не знаю точно, попали или нет.
Хип вздохнула резко и шумно. Но промолчала. Глянул налево – закаменело у стажера лицо, побледнела вся, но глаза сухие, сжались в ледяные такие, страшные щелочки.
– Если… если убили, то… хана им всем. Хана. Сама убью. С-суки, – морозным шорохом послышался отчетливый шепот Хип.
– Самой не выйдет. Вместе пойдем, стажер. Второй ствол тебе пригодится уж точно.
Из ближнего коровника медленно вышел зверь. Здоровенный не то пес, не то мутировавший волк, но размером с ирландского волкодава, лобастый, мощный, весь покрытый густым светло-серым мехом с крупными седыми пятнами. За ним, держась чуть в стороне, вышел второй хищник, немного поменьше, но с тяжелой, массивной головой и короткой черной шерстью. Оба зверя молча оскалились, обнажив частоколы зубов.
– Не стрелять, не стрелять! – Я предупреждающе поднял руку, останавливая вездеходы в двадцати метрах от коровника, а в груди уже зазвенела острая, сильная надежда. Она часто ходила с псами Зоны. Они ее слушались.
– Лунь, она живая, она живая… – на быстром выдохе прошептала Хип. – Это могут быть только ее собаки…
И Хип не ошиблась.
Вслед за зверями из темноты ворот вышла Пенка. Известково-белый тонкий лик повернулся в нашу сторону. Псионик оскалился, обнажив острые зубы, и одновременно с этим глухо начали рокотать звери, устрашающе щелкая челюстями.
Не узнала.
Я снял с плеча Хакер, положил на волны травы. Слева от меня то же самое сделала Хип. Я краем уха услышал, как на выдохе матернулся Бонд и громко охнул потрясенный профессор.
– Это мы, Пенка! Мы. Мы пришли помочь…
Ответом был несильный, предупреждающий пси-удар. Сразу же заложило уши пронзительным, сверлящим писком, быстро качнулся в сторону и дрогнул мир вокруг меня.
– Бонд, Проф, в машину, быстро! – не оборачиваясь, жестко приказал я. Убьет ведь. Сварит им мозги. У-ух…
– Лунь! Лунь, друг мой, я не думал, что…
– Проф! Бога душу мать! В машину, лечь и закрыть глаза! БЫСТРО! Бонд, врубай все контуры!
Я обернулся как раз в тот момент, когда Бонд, сориентировавшись, буквально втащил остолбеневшего профессора внутрь и захлопнул дверь.
– Хип, лежать! Вода перед глазами. Быстро! – негромко, но очень жестко приказал я, и стажер моментально подчинилась – сказывается, сказывается опыт долгих совместных ходок, четко знает Хип этот мой тон и правильно его понимает.
«
Второй удар был жестче. По углам зрения вспухли алые молнии, и ватной глухотой разом снесло все звуки мира. В голове лопнуло острой, быстрой болью, да так, что едва устоял, хоть и свалился на одно колено. Зарычала Пенка, громко, яростно, и по-волчьи щелкнула зубами. Боевая правая рука поднялась из плаща и предупреждающе качнулась в воздухе. Блеснул свет на янтарных зубьях ребра ладони. А лицо-то почти человеческое, красивое даже в ярости и одичании, сияет синевой прищуренный правый глаз, а левый, огромный, черный, словно бездна, без остатка глотает дневной свет, и лишь по самому краю горит рубиновый отблеск.
Еще один пси-удар, сильный и жестокий, но пока еще не насмерть, а что-то вроде последнего, крайнего предупреждения. Не битому Зоной бродяге мозги бы уже, пожалуй, все-таки сварило, ну а мы привычные, выдержим. Синдром у нас, значит. Зря меня, что ли, Проф в измененные записал – быстро восстановилось дыхание и расходятся перед глазами багровые занавеси. Надеюсь, вездеход не прострелило.
