— Ну, как продвигается учеба? — спросил Рихард, возвратись к обеду от своей косилки. Со вздохом он уселся на скамейку перед домом.
— Ничего, — ответил я, думая о девушке.
— Ох уж ты со своими таблицами, — сказал он.
— Ты преувеличиваешь, — сказал я и попытался улыбнуться с чувством превосходства.
— Весь мир — одна большая таблица, так?
— Возможно, тогда это было и так.
— А теперь ты постепенно приходишь к выводу, что дело не только в этом, не правда ли? — съехидничал он.
— А как же можно изобретать без таблиц? — ядовито спросил я и тут же понял, что зашел слишком далеко.
Он ничего не ответил. Закурив трубку, он, причмокивая, сделал несколько глубоких затяжек, и мы какое-то время молчали. За домом галдели птицы.
Я подошел к Рихарду и сказал:
— Я ведь не со зла.
— Ты прав, — сказал он. — Я хочу придумать одну новую вещицу, но совсем не знаю, какие бывают типы приводных машин.
— Мы ведь можем вместе подумать об этом.
— Там посмотрим, — сказал он.
Хорошо было сидеть рядом с ним. Время от времени он приглаживал свои торчащие волосы, и я заметил, что на висках они стали уже совсем седыми.
Мы поговорили о трубопрокатном заводе, вспомнили, как пару раз все же дали прикурить этому Шурике. В это время из соседнего дома вышла девушка с плетеной корзиной в руках, на мгновение мне показалось, будто она бросила на меня быстрый взгляд, но она, не поднимая головы, прошла на улицу. Когда она повернула к площади, я заметил, что у нее округлые бедра, да и походка была у нее уже совсем женственной.
— Ну? — спросил Рихард.
— Что? — спросил я.
— Почему ты замолчал?
— Разве я замолчал?
— Ты замолчал.
— Пора идти есть.
— Она тебе нравится, так ведь?
— Кто?
— Да Ванда.
— Значит, ее зовут Ванда, — сказал я и в тот же момент понял, что тем самым себя выдал.
— Да, так ее зовут, — сказал Рихард и усмехнулся.
— Красивая она, — сказал я.
— Да, она такая.
— Берегись, — тихо сказал я, не понимая еще, к кому это относится — к Рихарду или ко мне самому.
Рихард подошел к яблоне и принялся придирчиво рассматривать отдельные ветки. Потом он вернулся, снова уселся и начал выколачивать трубку о край скамейки.
— Ванда, что это за имя?
— Польское.
— Она полька?
— Ее отец.
— Он живет здесь?
— Нет. Где-то в районе Позена.
— Познани.
— А, все равно.
— А ее мать?
— Живет здесь и сейчас.
— Что-то связанное с войной?
— С иностранными рабочими. — Рихард набил трубку табаком. — Его пригнали сюда, она раз-другой сунула ему буханку хлеба, и после войны он здесь остался. Этого никто не понял тогда.
— А другие поляки здесь были?
— Да, но те-то ни за что бы не остались.
— А потом любовь кончилась?
— Любовь пожалуй что и нет. Но он у нас никак не мог прижиться.
— И ты ему не помог?
— Как ты это себе представляешь?
— Не знаю.
— Нам приходилось в первую очередь думать о себе, так это было тогда.
Меня поразило, что Рихард такое сказал, Рихард с его обостренным чувством справедливости, граничащим порой с наивностью, — ведь тогда на заводе он хотел усовершенствовать работу всех комиссий, в первую очередь руководящих, и ни на одном собрании, как говорится, не лез в карман за словом.
— Вы наконец пойдете есть? — спросила Кати.
— В самом деле, — сказал Рихард, и я заметил, что его обрадовало это приглашение.
После обеда я постарался целиком сосредоточиться на предстоящем экзамене. Возможно, дело было еще и в том, что мне никак не приходили в голову слова, которые я мог бы сказать Ванде, окажись она снова возле забора. Один раз мне показалось, будто она смотрит на меня, но, когда я поднял голову, я увидел лишь ее спину. И тогда я снова погрузился в свою полимеризацию.
Вечером мы с Рихардом снова отправились в усадьбу; здесь, как и вчера, сидели мужчины со своим пивом, со своими разговорами, и мы говорили о химии и о политике, о новых комбайнах и о свиноводстве, об университетах и о люпине.
Пастух Юшко засунул руку себе под рубаху, почесал грудь и степенно произнес:
— Ну что ж, ты заполучил себе умного сыночка, Рихард.
— Точно, — сказал Рихард, — он в самом деле мог бы быть моим сыном.
Я поглядел на него с изумлением. И подумал: а разве не испытывал я всегда интуитивно по отношению к Рихарду родственное чувство, хотя никак не мог уяснить себе его природу? И разве не ощущал я нечто большее, чем просто чувство рабочего товарищества, особенно после того, как он вернулся в свою деревню, потому что ему не понравилось работать в химической промышленности?
Когда перед сном я бродил по своей комнате, раздетый, без очков и еще не обсохший после мытья, мне вдруг пришло в голову, что в доме напротив, в комнате на первом этаже, я смог бы увидеть Ванду. Ощупью я нашел очки, выключил свет и подошел к окну, но Ванды в комнате не было. Я простоял так довольно долго, и ощущение у, меня было такое, будто я замышляю кражу со взломом.
Тут Ванда появилась в комнате; она перетаскивала какие-то вещи, и лицо у нее было напряженное. Волосы падали ей на глаза, она то и дело пыталась убрать их назад.
