Хедвиг иронически усмехнулась. Но, во всяком случае, будет где спать, это уж точно. Да и деньги можно заработать. А производственный стаж — это уже совсем хорошо. Спустя неделю все было решено, и она, наверняка зная, что хозяйка у своей племянницы, написала другу по «Эссо» записку. Плохо, — думала Хедвиг, — плохо, когда остается действовать при помощи записок. «Теперь я стюардесса». Это звучало, конечно, громко, но писать, что она будет официанткой, было не очень приятно.
«Спрашивать обо мне бесполезно — я все время в дороге. Теперь ты снова можешь спать на своей удобной кровати. Ты рад?»
А если он именно сегодня принесет известие от Винцента, — подумала Хедвиг, уже взявшись за ручку двери: — «Хедвиг, прости меня, это письмо… я не должен был…» — Она с треском захлопнула в последний раз дверь квартиры.
В первые свободные минуты в поезде Хедвиг делала небольшие записи. Так, для себя. «Не сдавайся, Хедвиг, — первое, что она написала. — Не унывай ни в каких жизненных ситуациях! Это самое главное. И помни: ты должна выдержать!»
Хедвиг поняла: все становилось серьезно. Если две прошедшие зимы промелькнули для нее как нечто легкое, преходящее, то теперь все было иначе. На клочке бумаги она написала: «На карту поставлено очень многое». И эти записи на клочках бумаги ей помогали.
Когда они прибыли в Бургас — конечный пункт ее первой поездки, — Хедвиг не увидела никаких ярких красок, ничего экзотического, у нее не пробудилось даже любопытство осмотреть в этот свободный день новые места, как это спешат сделать туристы. Она чувствовала только усталость. Смертельную усталость.
Хедвиг пошла на пляж. Это по крайней мере она обязана была сделать, хотя каждый шаг стоил ей усилий. Она легла на песок и заснула. Спустя некоторое время она проснулась и снова заснула. Так было несколько раз: она просыпалась и снова засыпала, и каждый раз, когда просыпалась, она думала, что никогда больше не вернется в этот поезд.
В те минуты, когда она просыпалась, а может быть, во сне — все слилось в одно сплошное видение, — в ее памяти снова оживали часы, которые она провела там, в поезде, без сна, с воспаленными глазами и нывшими от усталости ногами, выметая купе и вычищая грязные туалеты; она снова видела этих людей, которым нужна была не ее приветливость, а постельное белье; она видела себя, восседавшую среди всех этих вафель и шоколада, видела, как продает пиво мужчинам, которые в течение вечера изрядно напивались и вели себя соответствующим образом. И она снова думала, что никогда больше не вернется в этот поезд. Но куда? Домой? Сломленная, потерпевшая неудачу, выброшенная на берег. Если бы мне знать все это раньше, а теперь ничего не остается, как только снова идти в поезд.
Этот день прошел, и следующие тоже, а Хедвиг все моталась с отпускниками по разным странам.
Жизнь разделилась на приезды и отъезды, дни, числа не считались, были только приезды и отъезды. И в промежутках между ними одно желание: спать. Спать и выдержать.
Это было несколько необычно, но выдержать означало рисовать. Хедвиг снова рисовала. Не кувшины, не яблоки. Вообще светлых картин было немного. Так, отдельные зарисовки — пляж, пальмы, безбрежное море. Но множество ночных сцен, лица мужчин, заносчивых и пьяных, ломившихся по ночам в ее купе и требовавших пива. Был здесь и автопортрет: огромные глаза, глаза Хедвиг.
В свой альбом она положила и письмо Винцента, единственное, что однажды нарушило привычный ритм приездов и отъездов. Трудно сказать, каким образом оно смогло попасть к ней сюда; и в этом письме ничего приятного для нее не было, но она хранила его. «Что же ты еще хочешь, — писал он, — тебе всего этого мало?»
Потом она увидела самого Винцента. За это время Хедвиг научилась выкрикивать «осторожно», «пожалуйста», грубовато и ловко отталкивать в проходах людей, жонглировать подносом, разнося по вагонам блюда и напитки. Кто желает кофе? Те, кому было неизвестно об ее альбоме — а его она никому не показывала, — могли подумать, что она создана для этой профессии.
Винцент. «Кто желает кофе?» — крикнула привычным тоном Хедвиг в одно из купе; сначала она увидела его друзей, потом его самого, он сидел у окна. Все молчали, Винцент смотрел на Хедвиг, остальные — на поднос с чашками.
И тут она увидела себя его глазами. Увидела такой, какой он мог ее видеть теперь, в этом поезде: не совсем опрятной, потому что иначе и быть не могло, усталой и немного потерянной.
Поезд возвращался обратно. Хедвиг не поехала больше в чужие страны. Хедвиг возвращалась домой. Не на крыльях. Она ехала на трамвае. Но она была рада. Чем ближе она подъезжала к своей улице, тем больше она радовалась. Трамвай полз невыносимо медленно.
Мать не заколола для потерявшейся дочери ни быка, ни теленка, она даже не говорила много, она тоже была просто рада.
И Хедвиг начала с того, на чем остановилась. За большим кухонным столом она написала заявление в институт. Шансов было мало, она знала это. Но с чего-то человек должен начинать. А к ее жизненному опыту прибавилось теперь два года.
