Тетя Элизабет, его жена, больше всего любит поговорить о том, как делают прохладительные напитки, особенно с тех пор, как начали перестраивать завод фруктовых напитков, на котором она работает. Но один раз, года два-три назад, она вдруг выкинула номер — пустилась как заводная плясать буги-вуги и рок-н-ролл и какие-то еще послевоенные танцы, да так, как теперь уже не умеют.
Танцевать у нас стали меньше, это каждый скажет. Мужчины как-то сдали, а мальчишки — все хиляки. Пока их раскачаешь, уж и всякая охота пройдет. Ничего нет хуже в этом деле, чем родственники, да куда ж от них денешься?
Были поменьше, так мы все носились вокруг дома как угорелые, а то заберемся, бывало, на старую суковатую акацию — умещается на ней человек двадцать семь, не меньше. Мы и теперь иногда на нее залезаем, но уж больше так, по привычке. Сядем на сук, болтаем ногами да все треплемся о свободе, любви и о смерти, о смерти больше всего.
На эту тему особенно поднажали, когда у нас появился Детлев, поэт. Говорят, когда-то на его глазах погибли трое рабочих во время аварии на угольной шахте и он будто бы написал об этом пьесу, да только ее не поставили.
Детлев зарабатывает на хлеб фотографией, ею он занимается гораздо больше, чем стихами. Говорит, ему нужны лица, жесты, позы. Фотографии свои он делит на маленькие квадраты, а к каждому квадратику подыскивает словесный шифр. Поэзия, выращиваемая, так сказать, квадратно-гнездовым способом. Не стихи, а шарады.
Детлева я недолюбливаю. У него такая зловредная привычка выспрашивать человека — прямо как на экзамене. Спросит, например: «Если бы ты узнала, что через два года умрешь, что бы ты стала делать в эти два года?» Или начнет интересоваться твоим мнением насчет загрязнения атмосферы.
Он не может без преувеличений. Я считаю, в нем нет чувства меры и никакой сдержанности. Поэты — это люди, которые не поддаются дисциплине. Конечно, если так вот взять да открыть кран всем словам и фантазиям, то стихи из тебя полезут сами собой.
Лучше всего Детлев ладит с дядюшкой Фредом. Тот все знает. Не удивительно, он строитель и архитектор и много повидал на своем веку. Был не меньше четырех раз женат, жил в девяти городах. Бывало, ему просто некогда было снова жениться, потому что нужно было переезжать в другой город. Так и вышло, что семья его рассеяна по всей стране.
С таким опытом нигде не пропадешь. После обеда дядюшка Фред любит поговорить о воспитании подрастающего поколения. На сей раз дело происходит в маминой комнате, где много книг. Обмен мнениями длится около часа. За это время бабушки успевают вымыть посуду.
Мама выкладывает свои проблемы, мужчины — свои мнения на их счет. Говорит-то в основном дядюшка Фред, конечно, для него ведь не существует неразрешимых проблем. Со всеми можно справиться запросто, если только быстро и энергично взяться за дело. Он и строит так же, как говорит.
И уж конечно, никакие вопросы не решить, если церемониться с ними да бесконечно взвешивать все за и против, как это делает дядя Райнхард. «Буржуазный пережиток релятивизма и объективизма», — говорит про него Рене, сердито сверкая глазами. «Вечное топтание на месте!» Рене во всем сомневается, больше всего в себе самом и своем отце. Наше прошлое, говорит он, — куча дерьма, наш горизонт — помойная яма, а запросы у нас куда там, не подъехать, вот и получается каша в голове.
Чем больше говорит дядюшка Фред, тем озабоченнее становится лицо дяди Карла. Во всем ему у нас видится хаос и беспорядок. Даже на обед собраться толком не могут. Тут нужна железная рука, считает он. Вот взять бы да устроить нас всех к нему на завод.
У мамы задумчивый и какой-то отсутствующий вид во время этих разговоров. Так всегда — стоит ей только поставить вопрос, как решения начинают сыпаться со всех сторон. Мало где люди так внимательно и заботливо относятся друг к другу, как у нас в семье. Мама сидит с таким видом, словно вынашивает в мыслях что-то очень нежное и прекрасное; выпрямившись, она левой рукой поправляет свою высокую прическу, так что видна вся ее ладная фигура.
Таким путем не раз уже устранялись различные семенные трудности. Взять хотя бы Рене. Брату моему вроде бы и наплевать на все эти манипуляции, уж он такой, но, с другой стороны, он к советам прислушивается. Скажем, собираемся мы летом на каникулы — так сразу возникает целых семь вариантов, включая даже Татры. Мама-то, правда, ездит только на море, на дачу к дяде Райнхарду. Ей нравится тамошнее обхождение — конечно, она там прямо королева какая-нибудь, а потом — и это основное, — она очень любит купаться.
Дядя Райнхард у нас вроде домашнего врача. Меня-то он даже собственноручно вытащил на свет божий. Очень мило с его стороны. А вообще он считает, что мы ведем ужасно нездоровый образ жизни. Терпеть не могу врачей, вечно чувствуешь себя перед ними виноватой. А в остальном дядя Райнхард, конечно, очень милый, обходительный такой, целует дамам ручки, шлепает девочек по попкам.
