В эту ночь, отделявшую Иона от дня, когда он должен был предстать перед людьми, он спал плохо, и его мучили тревожные сны. Он снова увидел, как заколол Альберта, и, даже проснувшись, чувствовал приторный запах крови, и все вытирал руки простыней: они казались ему липкими. Потом сон опять сморил его, и он еще раз увидел себя на суде: дрожа и вздыхая, он слушал прокурора, который указывал на него пальцем и гневно кричал: «Не достаточно ли миллионов жертв расовой ненависти, которые принесла война? Неужели нужны еще и другие жертвы?» И опять, как тогда, ему захотелось умереть, и, когда он проснулся, ему сдавило горло от омерзения к своей собственной жизни, точь-в-точь как
Утром он проснулся измученный. Встал с постели, долго мылся, окачивая голову холодной водой, потом, одевшись, сел на завалинку перевести дух.
Немного погодя он вспомнил, что вечером собрание и ничто не дрогнуло в нем. Накануне вечером, расставаясь с Джену и Константином, он как будто еще радовался: ему хотелось, чтобы люди приняли его в свою среду, но теперь это желание уже исчезло. Ему стало все равно — примут его или нет, он даже почти примирился с мыслью, что его могут прогнать, так как это было более вероятно.
Так прошел почти весь день. После обеда Ион от нечего делать побрился и причесался и долго разглядывал свое лицо в зеркале, удивляясь, как поседели его черные волосы, сколько морщин вокруг глаз и на лбу, как высох рот, точно он никогда в жизни не целовал горячие уста девушки. И глаза у него усталые, затуманенные. «Что и говорить, — подумал он, — я уже не таков, чтобы женщина побежала за мной».
И вдруг его охватило безразличие. «Будь что будет!» — сказал он себе. Его клонило ко сну, он снова лег, сейчас же уснул, и ему ничего не приснилось. Пробудился он отдохнувший и немного более спокойный. Теперь он, не волнуясь, думал: «Может, меня примут»; и даже надеялся: «Может быть, если Марика будет чаще меня видеть, она не выдержит и придет ко мне». А если его не примут, тогда… «Я уеду. И ее украду». Он понимал все безумие этой мысли, но не отгонял ее, потому что она приносила ему облегчение.
К вечеру, когда пришла Сусана, он увидел, что она дрожит и кусает губы, словно сдерживая слезы. Он спросил:
— Что с тобой, мама?
— Ничего, сыночек. Одевайся, пойдем на собрание.
— А почему ты плачешь?
— Я не плачу, милый. Я очень рада.
По просьбе Сусаны Ион надел свою лучшую одежду. Десять лет он не надевал ее, и ему показалось странным, что ни на куртке, ни на белых, сотканных из шерсти с бумажной ниткой брюках, ни на широком поясе, украшенном медными бляшками и расшитом белым и синим бисером, не было заметно никаких следов этих лет; Сусана сберегла их, и они выглядели такими же новыми, как прежде. Он надел новую рубашку, которую мать вышила цветными нитками, и на миг ему показалось, что он сам стал таким, как десять лет назад, и теперь наряжается, чтоб пойти на танцы или, быть может, на свадьбу.
И вдруг ему стало грустно, потому что это было лишь мгновенной, точно блеск молнии, вспышкой воображения.
Затем они с матерью пошли к правлению колсельхоза, которое находилось в прежней усадьбе графа Кэрпиниша, на краю села, в роще у Муреша. Уже стемнело, когда они добрались туда. Люди кучками стояли на просторном дворе; народу, казалось, было немного, и Ион подумал, что так даже лучше. Войдя во двор, Ион обрадовался, что его заметили и ответили ему на поклон только несколько человек, стоявших поближе к воротам, да и те, пробормотав: «Добрый вечер», — продолжали курить и разговаривать, не обращая на него внимания. Ион счел неожиданным счастьем их равнодушие, стерпеть которое было легче, чем снисхождение и жалость. Вслед за матерью он вошел в зал заседаний, бывшую графскую гостиную с высокими окнами и большими, красиво отделанными золотом арками. Горели все три большие, спускавшиеся с потолка лампы, но света они давали мало, и с трудом можно было различить тех, кто сидел по углам: они казались какой-то расплывчатой массой. Только по звонкому смеху девушек можно было догадаться, что там дурачится молодежь. Ион с Сусаной сели на лавку почти посреди зала. Сидевшие по сторонам мужчины и женщины беседовали вполголоса, а немного впереди, в более многолюдной группе один что-то рассказывал, а остальные слушали, порой разражаясь смехом.
— Здорово, Ион! — крикнул человек лет пятидесяти.
— Здорово, дядюшка Захария, — ответил Ион, узнав его по густым, совсем закрывавшим рот усам.
— Стало быть, ты вернулся домой. Ну, хорошо сделал, а то бедная твоя мать все одна: ей трудно приходилось. Что и говорить, имела-то она все, что ей надо, да только ведь была одна.
«Что он болтает! — подумал Ион. — Как будто я для удовольствия жил где-нибудь на курорте, как барин, а теперь соизволил вернуться домой».
