Наконец я дома. У меня нет сил отвечать на все расспросы жены. Валюсь на кушетку, но не могу заснуть. Запах еды щекочет мои ноздри. Я вспоминаю о хлебе еврея. Вытаскиваю сверток из кармана и с улыбкой начинаю его разворачивать:
— Вот что меня спасло!..
— Этот грязный платок? Что у тебя в нем завернуто?..
— Ломтик хлеба.
Вдруг комната начинает вращаться вокруг меня. Я ничего не вижу, кроме небольшой дощечки, выпавшей из платка.
— Спасибо тебе, раввин!
Давайте пройдем на место действия нашего рассказа. Дорогу нам преграждает смолистая, горьковатая, клубящаяся облаком пыль. Поэтому все здесь, как на мельнице, поседело от пыли: и свисающая с потолка паутина, и выкрашенные в черную краску станины машин, и даже солнечные лучики, пробивающиеся сквозь стеклянные, в железных оправах, очки окон. Склонившиеся над машинами люди почти совсем белые, будто в муке. Хотя никакие они не мельники, а деревообделочники. Впрочем, и они мелют: перемалывают бревна, кормят ими зубастые машины. А те за один-единственный день могут сожрать целый еловый лесок, выбросив взамен из своих пастей заготовки оконных переплетов и дверных рам. В соседних цехах остается только их сколотить и посадить на клей.
Однако давайте знакомиться!
Дядя Михайка — мастер, механик и, как говорят рабочие, нянька всем здешним машинам. Он все время прохаживается между станками и внимательно слушает. Следит за их непрестанно меняющимся гулом. Знает все оттенки шума каждого мотора, каждой машины. Знает, когда какая из них работает с перегрузкой.
Под его надзором девять станков. Он даже по ночам думает о них. Жалеет их. Помнит, где у какого станка слабое место, где нужно заменить пружину, у которого следовало бы переменить приводной ремень, чтобы он лучше тянул. Из-за машины дядя Михайка готов поругаться и даже полезть в драку. А когда кто-нибудь зазубрит резец станка, он убить готов такого бездельника.
Вообще же это на редкость тихий человек. На собраниях его и не слышно. Дома своих детей он никогда не колотит и даже не ругает. Но станки он в обиду не дает.
Дяде Михайке хотелось бы, чтобы доски так гладко отстругивались на станке, что их не приходилось бы зачищать наждаком, а можно было бы прямо пускать в покраску или полировать. Сколько драгоценного времени было бы, если бы ему удалось достичь желанной цели.
Но ведь все дело в этих проклятых досках! Какой-нибудь пильщик или сортировщик равнодушно наступит на доску ботинком, облепленным песком, а здесь в деревообделочном зубрятся резцы. А кроме того, война: сколько она принесла бед. Уже четыре года, как она отгремела в этих краях, но до сих пор все еще вредит. Строгаешь или пилишь, казалось бы, хороший кусок дерева, и вдруг — искры из-под резца или обрывается полотно пилы! Оказывается, где-то в теле дерева притаился свинец или осколок гранаты. Проклятые гитлеровцы! Отступая, они без разбора палили по лесу из автоматов.
Дядя Михайка устал предупреждать пильщиков на циркулярной пиле:
— Гляди в оба, Петер Кеше. Ради бога, не наскочите опять на пулю.
Он имеет в виду и подавальщиков, но они все время забывают о его предостережении. Некогда им внимательно осматривать или очищать от песка каждый брус: циркулярщики, в особенности бригада Петера Кеше, нажимают все яростнее. И подавальщики еле успевают за ними. Как будто одной физической силой возможно одолеть бригаду Дежё Балинта! С тех пор как молчаливый Балинт выдумал свой разметочный станок, его бригада заняла первое место среди всех соревнующихся. А придумал он вот какое приспособление: подставка в виде стола, на ней вращающаяся на оси рама, в раму вставлены двенадцать кусков ленточной пилы, зубьями кверху. С помощью этого приспособления одним движением руки можно одновременно наметить на уложенных на стол рейках точки для двух сверлений и двух долблений. До сих пор каждое место в отдельности размечалось карандашом. Теперь же благодаря этому изобретению экономится уйма времени и карандашей, да и разметка получается более точной. А рабочий, который раньше помогал разметчику, перешел на второй сверлильный станок.
