Новеллино полностью

Я полагаю, великолепный мой господин, что, желая начать писать к тебе, этому морю всякого риторического стиля, обладай я даже лирой Орфея[48] или красноречием Меркурия[49], тебе бы это показалось не более чем низкой песнью слепца, предназначенной для грубого народа. Лишь это было причиной, по которой я откладывал до сих пор написание следующей новеллы; но, сознавая, что она довольно веселая и приятная, я все-таки решил послать ее тебе такой неукрашенной и шероховатой. Хотя она и не может принести тебе никакой пользы, ибо содержит слишком много ненужных сведений о происшествиях, случившихся в свете, однако я не сомневаюсь, что другие, читая ее, извлекут из нее полезный пример, и, быть может, она будет для них надежным поводом, чтобы остерегаться этой новой лживой секты святых, которые, изображая чудеса с помощью мошеннического искусства и ловчайших обманов, ухитряются похищать у нас честь, имущество и довольство одновременно. И я не думаю, что будет достаточно какого-либо красноречия, чтобы суметь рассказать обо всей их зловредности. Однако, чтобы сорвать самый крохотный цветок с огромного поля, ты сейчас услышишь об одном дьявольском притворстве, содеянном неким меньшим братом, защититься от которого, по моему низкому разумению, не удалось бы даже при самой тонкой проницательности.

В ту пору, когда король Иаков Французский[50], принявший впервые звание графа Марки, вступил в брак с последней из рода Дурацци[51], в Неаполь прибыл монах-минорит, которого звали братом Джироламо Сполетским[52]. Этот монах, прямо святой с виду, постоянно проповедовал не только в Неаполе, но и во всех ближайших городах, всюду прославляясь и возбуждая к себе почтение. И вот случилось, что во время его пребывания в Аверсе[53] ему указали в одном из монастырей братьев-проповедников[54], как на предмет, достойный удивления, на тело одного видного рыцаря, умершего много лет тому назад. Тело это, в силу ли благоприятных условий, в которых оно хранилось, или, быть может, вследствие особой прочности своего жизненного состава, или, наконец, но какой-либо другой причине, было настолько цельным и плотным, что не только все кости его находились на своих местах, но и кожа оставалась неповрежденной, так что от прикосновения к голове шевелились отдаленные части тела. Наш монах, все как следует осмотревший, замыслил раздобыть какой-нибудь из членов этого тела для того, чтобы, выдав его за мощи, извлечь из этого сотни, а не то и тысячи дукатов. Деньги эти дали бы ему возможность не только жить бездельничая, но, пожалуй, даже, как это водится, достичь степени прелата[55]. Ведь если присмотреться как следует, какое множество важных прелатов достигли своего положения за счет жалких и глупых мирян! Один добился таким образом должности инквизитора, другой — сборщика пожертвований на крестовый поход; умолчу уже о тех, что, имея папские буллы — настоящие или подложные, дают отпущения грехов и при помощи денег отводят кому угодно место в раю. Таким образом всеми правдами и неправдами набивают они себе брюхо флоринами, хотя это строго воспрещено их святейшим уставом.

Но вернемся к нашему брату Джироламо, который, задумав это дело и подкупив местного ризничего (хотя тот тоже был доминиканцем), получил с благословения приора[56] Санта Кроче[57] правую руку покойника, на которой сохранились даже волоски, а ногти были такие блестящие и крепкие, словно принадлежали живому человеку. И, не желая более медлить, наш монах, завернув мощи в несколько покровов из шелковой тафты и спрятав их в ларец, куда были положены различные благовония, приготовился к отъезду. Возвратившись в Неаполь, он отыскал здесь своего верного товарища, не менее ловкого штукаря, чем он сам, которого звали братом Мариано Саонским[58]. Чтобы использовать свое оружие, они решили вместе отправиться в Калабрию, область, населенную грубым и темным людом; на этом решении они и остановились.