Видя покорность и безропотность Марии да Пьедаде, иные городские дамы утверждали, что она весьма набожна, однако в церкви ее видели только по воскресеньям, да и туда она приходила, держа за руку старшего малыша, — он казался совсем бледным в своем голубом бархатном костюмчике. Таким образом, ее религиозное рвение сводилось к еженедельному посещению мессы. Слишком много было у нее домашних забот, чтобы она могла позволить себе заниматься еще и делами небесными: она находила полное удовлетворение в исполнении священного материнского долга, и у нее не было потребности молиться святым или поклоняться Христу. Инстинктивно она даже пришла к мысли, что не имеет права на чрезмерную любовь к отцу небесному, что всякая минута, потраченная на исповедь или на церковь вообще, отрывает ее от забот сестры милосердия; ее молитвой была забота о детях, и она считала, что ее несчастный муж, точно гвоздями прибитый к постели и целиком от нее зависящий, у которого не было никого, кроме нее, имеет больше прав на ее усердие, нежели прибитый ко кресту Христос, которому отдана любовь всего человечества. Кроме того, она никогда не испытывала той чувствительности, которая свойственна несчастным и которая приводит к набожности. Давно укоренившаяся в ней привычка управлять семьей больных, быть средоточием всего, быть опорой и защитой этих инвалидов, сделали ее нежной, но практичной: ведь это она вела теперь дом своего мужа, и ее чувствами руководили здравый смысл и заботливость предусмотрительной матери. Всех этих дел хватало, чтобы заполнить ее день; надо сказать еще, что ее мужа злили гости, их здоровый вид, их формальные изъявления сочувствия, — таким образом, проходили месяцы, в течение которых Мария да Пьедаде не слышала у себя дома чужого голоса, если не считать голоса доктора Абилио, — он обожал ее и говорил о ней, закатывая глаза:
— Волшебница! Волшебница!
Вот почему великое волнение поднялось в доме, когда Жоан Коутиньо получил письмо от своего двоюродного брата Адриана, который уведомлял, что приедет в их городок недели через две, через три. Адриан был знаменитостью, и муж Марии да Пьедаде чванился и гордился таким родственником. Он даже подписался на одну лиссабонскую газету только для того, чтобы видеть его имя в отделе местных новостей и в разделе критики. Адриан был писателем, и его последний роман «Мадалена» — психологический роман о женщине, написанный в изысканном стиле и содержащий тонкий и весьма искусный анализ, — стяжал ему славу маэстро. О нем создавались легенды и ходили разные слухи, уже дошедшие до этого городка; говорили, что это интересная личность, блестящий и пылкий лиссабонский герой, кумир аристократок, что ему предстоит занять высокий пост. Но в городке он, конечно, был известен прежде всего как двоюродный брат Жоана Коутиньо.
Дона Мария да Пьедаде была встревожена предстоящим визитом. Ей уже представлялся беспорядок, который внесет в дом присутствие редкого гостя. А потом — необходимость более тщательно заботиться о своем туалете, изменить время ужина, разговаривать с литератором — каких усилий все это должно стоить!.. И внезапное вторжение этого светского человека, его чемоданов, дыма его сигары, его здоровой жизнерадостности в печальную тишину ее лазарета она воспринимала как злую насмешку. Поэтому она почувствовала облегчение, почти признательность, когда Адриан весьма скромно расположился на старом постоялом дворе дяди Андре на другом конце городка. Жоан Коутиньо был оскорблен: комната для гостя, простыни, отделанные кружевами, дамасское покрывало, серебро на комоде — все было уже готово, и он хотел, чтобы его кузен — великий человек, знаменитый писатель — остановился у него… Адриан, однако, воспротивился:
— У меня свои привычки, у вас — свои… К чему нам стеснять друг друга?.. Вот поужинать я к вам приду. К тому же у дяди Андре мне совсем не так плохо… Из окна мне видны и мельница, и запруда — прелестная картинка!.. На том и порешим, ладно?
