Куда сильнее, нежели этот устрашающе цивилизованный кабинет, привлекала меня столовая своим простым, незамысловатым и уютным убранством. За столом могло разместиться только шесть друзей, коих Жасинто выбрал, руководствуясь своими литературными, художественными и философскими интересами, и которые среди аррасских ковров, изображавших классические, залитые светом холмы, сады и гавани Аттики, регулярно устраивали пиры, своей высокой интеллектуальностью напоминавшие пиры Платона. Каждое движение вилок сопровождалось мыслью или же словами, в которые мысль искусно облекалась.
У каждого прибора лежало по шесть разных вилок причудливой выделки: одна для устриц, другая — для рыбы, третья — для мяса, четвертая — для овощей, пятая — для фруктов, шестая — для сыра. Многоцветные рюмки самых разных форм, расставленные на скатерти, сверкавшей ярче, нежели глазурь, походили на букетики, разбросанные по снегу. Но Жасинто и его философы, памятуя о том, что премудрый Соломон говорил, будто вино несет с собой горечь и разрушение, пили только смесь: на три капли воды — каплю Бордо (Шатобриан, 1860). Так советовали Гесиод в своем «Нерее» и Диокл в своих «Пчелах». Вод в «Жасмине» тоже было великое множество: там была вода со льдом, вода углекислая, вода стерилизованная, вода газированная, вода соляная, вода минеральная и разные другие воды в бутылях внушительных размеров с медицинскими пояснениями на этикетках… Повар, маэстро Сардан, принадлежал к числу тех, кого Анаксагор сравнивал с риторами, с ораторами, со всеми, кто владеет божественным искусством «помогать и служить Мысли», и в Сибарисе, городе Превосходной Жизни, на празднике Юноны Лацинской, судьи присудили бы маэстро Сардану венец из золотых листьев и милезийскую тунику, коих удостаивались благодетели общества. Его суп с артишоками и с икрой карпа, его вымоченное в старой мадере оленье филе с ореховым пюре, его тутовые ягоды, замороженные в эфире, и прочие многочисленные и непостижимые уму деликатесы (только их и мог переваривать мой Жасинто) были произведением художника, великого богатством новых мыслей, и всегда сочетали новизну вкуса с великолепием формы. Такое блюдо этого несравненного мастера своего дела, благодаря орнаменту, благодаря искрящемуся остроумию отделки, подбору ярких, живых красок, было ювелирным изделием, вышедшим из-под резца Челлини или Мериса. В иные вечера мне хотелось сфотографировать эти творения выдающейся фантазии, прежде чем их разрежет нож! И сверхизысканность блюд гармонически сочеталась с великим изяществом обслуживания. По ковру, более пышному и мягкому, нежели мох в Бросельяндском лесу, подобно белым теням, скользили пятеро слуг и чернокожий паж — такова была пышная традиция XVIII века. Серебряные блюда поднимались из кухни и буфетной на двух подъемниках: один из них предназначался для горячих деликатесов и был снабжен трубами с кипящей водой, другой, двигавшийся медленнее, предназначался для деликатесов холодных и был обит цинком, обсыпан аммонием и солью, и оба они совершенно тонули в пышных цветах, словно даже дымящийся суп выплывал из романтических садов Армиды. И я отлично помню, что в одно майское воскресенье, когда у Жасинто ужинал епископ, ученый епископ из Хоразина, рыба застряла в подъемнике, так что, дабы извлечь ее оттуда, понадобилось вызывать каменщиков с их инструментами.
В те вечера, когда бывали «платоновские пиры» (только так именовались эти празднества трюфелей и важнейших идей), я, близкий, интимный друг, появлялся на закате солнца и без доклада поднимался в комнаты нашего Жасинто, вечно пребывающего в недоумении среди фраков, ибо он поочередно надевал фраки шелковые, фраки хлопчатобумажные, фраки из егерской фланели, фраки из индийского фуляра. Комната дышала свежестью и ароматом сада, проникавшими через два широких окна, щедро снабженных (не считая мягких шелковых занавесок в стиле Людовика XV): первой рамой с цельным хрустальным стеклом, второй рамой с наборным хрустальным стеклом, навесом, скатывавшимся под верхней частью карниза, легкими шелковыми шторами, газовыми тканями, которые морщились и клубились, подобно облакам, и подвижными мавританскими жалюзи. Все эти предохранители (мудрое изобретение Голланда и К
Между двумя балконами красовался туалетный стол, огромный стеклянный стол — весь стеклянный, дабы помешать проникновению микробов, — заваленный всеми инструментами, необходимыми для наведения чистоты и красоты и нужными столичному жителю XIX века, дабы не обойти статью расходов на нужды цивилизации.
