Зимой он носит грубошерстный плащ и разжигает жаровню. Чтобы позвать Грило или же горничную, он хлопает в ладоши, как это делал Катон. Он уже прочитал «Илиаду», пользуясь милым сердцу досугом. Бороду он не бреет. Он останавливается на лесных тропинках и беседует с детьми. Все местные семьи его благословляют. Я слышал, что он собирается жениться на сильной, здоровой и красивой девушке из Гианеса. Разумеется, от этого брака произойдет род, угодный господу!
Так как недавно он поручил мне взять книги из его книгохранилища («Жизнь Будды», «Историю Греции» и труды святого Франциска Сальского), я, по прошествии этих четырех лет, приехал в «Жасмин опустевший». Каждый мой шаг по пышным караманским коврам отдавался грустью, словно я ходил по кладбищу. Парча вся сморщилась, прохудилась. На стенах, как глаза, вылезшие из орбит, торчали кнопки электрических звонков и выключателей и извивались трепещущие, освобожденные проволочные нити, среди которых счастливый и полновластный паук ткал свою густую паутину. В книгохранилище все обширные познания, накопленные за века, покоились в глубоком молчании, под глубоким слоем пыли. На корешках философских трудов белела плесень; ненасытная моль пожирала «Всемирную историю»; здесь царил мягкий запах гниющих книг, и я, держа платок у носа, был потрясен, уверенный в том, что в этих двадцати тысячах книг не осталось ни одной живой истины! Я решил помыть руки, испачкавшиеся при соприкосновении с этими останками человеческих познаний. Но превосходная аппаратура умывальника и ванной, тугая, распаявшаяся, покрывшаяся ржавчиной, не пропускала ни капли воды, и так как этим апрельским вечером шел дождь, мне пришлось выйти на балкон и обратиться к небесам с мольбой о том, чтобы они омыли мне руки.
Спустившись вниз, я проник в рабочий кабинет Жасинто и натолкнулся на черную кучу железок, колесиков, лезвий, звонков, винтов… Я приоткрыл окно и увидел, что это телефон, театрофон, фонограф и другие аппараты, свалившиеся со своих подставок, грязные, разрушенные, покрытые многолетней пылью. Я оттолкнул ногой эти отбросы человеческого таланта. Раскрытая пишущая машинка с черными дырами на месте вырванных клавиш походила на беззубый, глупый рот. Телефон, казалось, сплющился и запутался в своих проволочных внутренностях. На искривленной, навсегда умолкнувшей трубе фонографа, раструб которой отвалился, гнездились яйца насекомых. И столь печально и нелепо покоились здесь эти гениальные изобретения, что я вышел из этого суперцивилизованного дворца, смеясь так, словно все это было остроумнейшей шуткой.
Апрельский дождь перестал; далекие городские крыши чернели под красным и золотым закатом. И я шел по прохладным улицам, думая о том, что в один прекрасный день наш великий XIX век уподобится покинутому «Жасмину» и что другие люди с уверенностью, более чистой, нежели Счастье и Жизнь, так же, как я, оттолкнут ногой отбросы цивилизации и так же, как я, весело посмеются над великой погибшей иллюзией, иллюзией бесплодной и покрывшейся ржавчиной.
И безусловно, в этот час Жасинто на балконе в Торжесе, без фонографа и без телефона, вновь обрел простоту и, окутанный долгим вечерним покоем, смотрел на первую мерцающую звезду, на стадо быков, возвращающееся с пастбища под пение погонщиков.
Жили-были в Астурийском королевстве три самых голодных и самых оборванных брата-дворянина, родом из Медраньос: Рун, Гуаннес и Ростабаль.
Во дворце Медраньос, где прилетавший с горы ветер срывал черепицу с крыш и бил стекла, проводили они вечера этой зимой, дрожа от холода в камлотовой одежонке и постукивая рваными подошвами по каменным плитам кухни, возле большого черного камина, в котором уже давно не потрескивали дрова и не варилась еда в железном котле. Когда темнело, братья съедали корку черного хлеба, натертого чесноком, и без огня шли спать в конюшню по снегу через двор, надеясь согреться теплом трех покрытых язвами кобыл. Такие же голодные, как и хозяева, кобылы грызли края кормушки. Нищета сделала братьев злее злых волков.
И вот весной, тихим воскресным утром, когда братья из Медраньос шли по лесу Рокеланес, выслеживая дичь и собирая росшие под дубами грибы, а их лошади пощипывали свежую апрельскую траву, нашли они в расселине скалы среди зарослей колючего кустарника старый железный сундук. В его трех замках торчали три ключа, как если бы он был спрятан в неприступной башне. По крышке сундука арабской вязью шла какая-то надпись, плохо различимая из-за покрывавшей ее ржавчины. А внутри сундук был полным-полнехонек золотыми добранами.
