Потом вскочил на коня и поскакал в Сеговью. Занималось утро, когда он въехал в город через ворота Святого Маврикия. В чистом воздухе звучали колокола, призывая к утренней мессе. Войдя в церковь Девы Марии де Пилар, еще не оправившийся от ужасов пережитого им приключения, дон Руй, простершись пред алтарем, поведал своей святой покровительнице о том нечестивом соблазне, который завлек его в Кабриль, и о том, как он был спасен небесным провидением, и с горячими слезами раскаяния и благодарности он поклялся ей, что никогда впредь не поддастся греховным желаниям и не впустит в свое сердце нечестивых и злокозненных помыслов.
А в этот час в Кабриле дон Алонсо де Лара с круглыми от изумления и ужаса глазами обыскивал все дорожки, закоулки и глухие места в своем саду.
Когда на рассвете, прислушавшись, все ли тихо в покоях, где этой ночью была заперта дона Леонор, сеньор де Лара поспешно спустился в сад и не обнаружил под балконом, у лестницы, как он со сладострастием предвкушал, тела дона Руя де Карденаса, он заподозрил, что сей ненавистный ему нечестивец, рухнув, пронзенный кинжалом, с балкона, еще сохранял какие-то слабые признаки жизни и пытался, истекая кровью и стеная, доползти до своей лошади и покинуть Кабриль… Но после того, как неумолимый кинжал трижды пронзил ему грудь и так и остался там, нечестивец мог проползти едва ли несколько метров и должен был лежать в каком-нибудь закоулке, хладный и недвижимый. Дон Алонсо обыскал весь сад: каждую дорожку, каждый закоулок, каждый куст. Но — необъяснимое чудо! — не нашел ни тела, ни каких-либо следов, ни примятой земли, ни даже пятен крови! Но ведь он сам, вот этой самой рукой, твердой и алчущей мщения, трижды вонзил кинжал ему в грудь, и кинжал остался у него в груди!
И убил он не кого иного, как именно дона Руя де Карденаса, — он прекрасно видел его из темной комнаты, где поджидал его, видел, как тот, освещенный луной, шел через террасу, уверенный и стремительный, с торжественно развевавшимся пером на шляпе, держа руку у пояса и обратясь сияющим лицом к открытому окну! Но как могло случиться такое — чтобы смертное существо не погибло от кинжала, трижды пронзившего его сердце и так и застрявшего в его груди? И еще диковинней, что даже на земле, под балконом, где вдоль стены была разбита клумба, на которой цвели левкои и лилии, сильное тело, рухнувшее с такой высоты замертво, словно тяжелый тюк, не оставило никаких следов! Ни один цветок не примят — все цветы, как и раньше, буйно цветут, свежие, покрытые мелкими каплями росы! Застыв от изумления и ужаса, дон Алонсо де Лара оглядывал балкон, измеряя взглядом высоту лестницы, пристально осматривал стройные, свежие левкои, у которых ни один стебель, ни один лепесток не был ни сломан, ни поврежден. Потом вновь принялся бегать как одержимый по террасе, дороге, ведущей к ней, тисовой аллее, — в тщетной надежде отыскать хоть какой-нибудь след, сломанную ветку или пятно крови на песке.
Ничего! В саду царил ничем не нарушенный порядок, все было свежим и нетронутым, как если бы здесь никогда не бывало ни ветра, осыпающего цветы и листву, ни солнца, которое заставляет их увядать.
К вечеру, измученный неразрешимостью ужасной тайны, дон Алонсо сел на коня и один, без оруженосца или слуги, поскакал в Сеговью. Боковыми улицами, скрытно, словно его преследовали, проник он через сад к себе во дворец и первым делом бросился в сводчатую галерею, распахнул оконные ставни и устремился взором к дому дона Руя де Карденаса. Все жалюзи на окнах старого жилища архидьякона были подняты, чтобы дать доступ ночной прохладе; у дверей на каменной скамье конюх лениво настраивал свою бандуру.
Дон Алонсо де Лара спустился в свои покои, бледнея при мысли, что в доме, где окна распахнуты навстречу ночной прохладе, а у дверей веселятся слуги, едва ли могло случиться несчастье. Разгневанный, он хлопнул в ладоши и приказал подать ужин. Усевшись в конце стола на свое высокое кожаное сиденье, он велел позвать управителя и, когда тот явился, предложил ему с непривычной приветливостью стакан старого вина. Пока управитель стоя почтительно смаковал вино, дон Алонсо, запустив пальцы в бороду и изобразив на своем сумрачном лице подобие улыбки, расспрашивал его о сеговийских новостях и слухах. Что, в то время, как он, дон Алонсо, был в Кабриле, не случилось ли какого происшествия, которое вызвало в городе потрясение и толки? Управитель вытер губы и отвечал, что в Сеговье ничего такого не произошло, что могло вызвать какие-либо толки, если не считать того, что дочка сеньора дона Гутьерреса, совсем молоденькая и богатая наследница, приняла монашеский чин в монастыре босоногих кармелиток. Но дон Алонсо все расспрашивал управителя, впившись в него жадным взглядом. Разве не случилось тут нападения и не был по дороге в Кабриль ранен благородный юноша, известный в Сеговье?.. Управитель лишь пожал плечами: ни о чем таком он не слыхивал, ни о каких стычках и раненых юношах в городе не говорили. Недовольным жестом дон Алонсо отпустил управителя.
