— Ну что же, — сказала она наконец, — будем надеяться, что опасность миновала.
— Конечно, миновала, — вставил я и почему-то добавил: — Я очень счастлив.
Она не обратила на эго внимания и сказала тихо и озабоченно:
— Если эго только не передышка.
Ее озабоченность так тронула меня, что я ощутил опасность, угрожающую не только судьбе ребенка, по и моей собственной: я чувствовал, как надвигается что-то зловещее, словно в воздухе снова повеяло оцепеневшим и цепенящим, словно снова надвинулся угрожающий мертвенный ночной мир, окутанный темнотой души и в темноту души погружающийся.
— Нет, — воскликнул я, — нет… теперь все будет хорошо!
— Тем не менее, прикладывайте лед, сестра, — приказала она, — а если заметите хоть малейшее изменение, позовите меня.
И она ушла. Когда я возвращался в лабораторию, небо было безоблачным, однако мне показалось, что погода начинает портиться, по-видимому, приближался фён. День отяжелел.
После обеда она все-таки позвонила мне, я уже и не ждал. Да, я могу к ней прийти. Я все бросил, спеша, как влюбленный гимназист, и через несколько минут примчался к ней.
— Прости, — сказала она.
— Боже мой, что же мне прощать?! — удивленно спросил я.
— Тебе будет нелегко со мной, дорогой… мне и самой трудно.
Я обнял ее и положил ее руки себе на затылок.
Это было в четверг. И в самом деле задул затяжной фён. В субботу у девочки обнаружились симптомы паралича, и в ночь с воскресенья на понедельник она умерла. Диагноз кровоизлияния оказался верным.
