Редактор слегка отпрянул и выпятил грудь.
— Позвольте, что за тон…
То, что случилось дальше, вероятно, сам Бумбат предвидел меньше всего.
Откуда-то в его руке оказались большие ножницы для бумаги. Он замахнулся и… ткнул. Острие ножниц вонзилось в рукав редактора и прорезало его.
— Бумбат, вы пьяны!
Редактор вырвал ножницы и положил их на место. Поправил растрепавшиеся волосы, встал. Голос его ни разу не дрогнул.
— Бумбат, если вы пьяны, то пойдите домой и проспитесь! Или, может быть, мне позвать сторожа? Если же вам вообще не нравится у нас — пожалуйста. На ваше место мы найдем другого.
Бумбат засмеялся безумным смехом.
— Значит, вот до чего мы докатились! Значит, критик не может больше прямо высказывать свое мнение! Всевозможные гомункулы от драматургии будут задирать нос, экстравагантные дамы и кучка подкупленных мерзавцев устраивать овации любому графоману, а критик должен молчать. Храм муз превращают в постоялый двор для всякого рода авантюристов…
Редактор осмотрел прорезанный рукав и установил, что повреждения незначительны. Жена заштопает черными нитками.
— Образумьтесь же, Бумбат, прошу вас. Поймите, что так нельзя. Мы не можем так оскорблять известного писателя и издеваться над публикой… Не забывайте, что Аудзеспудур фаворит госпожи Апман, а господин Апман один из издателей нашей газеты. Понимаете ли вы, что это значит? Один из из-да-те-лей!
Но Бумбат в ответ засмеялся еще более трагическим смехом. Схватив со стола перечеркнутую рукопись, он опрометью бросился в свою комнату.
Там он разорвал все четыре страницы своей рукописи на мелкие клочки и бросил их в корзину. Выдвинул ящики стола, выхватил оттуда все рукописи, и свои и чужие, разорвал их и набил ими корзинку. Схватил со стола чернильницу и вылил ее на бумаги. Потом вытащил спички и все поджег…
Когда редактор отворил дверь, комната уже была полна дыма и корзинка с одного бока прогорела. А Бумбат стоял посреди комнаты и смеялся безумным смехом.
Пожар благополучно потушили. Бумбата отвезли в Сарканкалн, потребовались четыре санитара, чтобы с ним справиться.
И все это случилось только потому, что в среду на второй неделе мая месяца часов в одиннадцать утра жена часового мастера госпожа Ланкевиц выронила яйцо на тротуар и оно разбилось. И это послужило только началом.
В летнем дворце графа Эстергази еще все спят. Даже в нижнем этаже первого крыла, где живут повара, кухонная прислуга и судомойки, уборщицы и прачки, еще не открылось ни одно окно и не было слышно еще ни одного голоса.
Белые мраморные колонны и лестница в шесть ступеней с балюстрадой по обе стороны тускло отливают влагой только что осевшего тумана. Сырыми кажутся и усыпанные белой галькой, пока еще не приглаженные дорожки с редкими вчерашними следами. Густые ветви миртов, округлая крона лавров и стрельчатые листья пальм сверкают от росы. Увивающий зеленую железную ограду дикий виноград чуть заметно парит на Солнце.
Тиса наполовину уже в солнечном багрянце. Виноградники на этом склоне, должно быть, уже зарделись. Тот берег пока еще в сумерках и выглядит темным и холодным. У самой его кромки над водой еще плещется легкая пелена тумана.
Франк Аршалык, садовник графа Эстергази, занимающийся только розами, первым пробудился ото сна. Крадучись выскальзывает он в низкую дверь левого крыла и оглядывается на открытое окно своей комнаты в нижнем этаже. Оно выходит прямо на запад, и солнце туда заглядывает только после обеда. Потому-то он, так любящий солнце, не может по утрам долго спать. Комната кажется ему подвалом с промозглой сыростью. Он уже просил коменданта, обращался даже к управляющему имением, чтобы ему определили квартиру в полупустом правом крыле, выходящем на восток. Он согласен довольствоваться комнатой для прачки или коровницы. Но каждый раз ему отказывали. Во дворце свои традиции, и никто не может их нарушать. Даже сам граф.
Франк Аршалык не сворачивает в узкую платановую аллею, ведущую к оранжерее, куда обычно он отправляется в первую очередь. Он заворачивает за угол — на солнце. На миг приходится зажмуриться от ослепительного света над белыми дорожками и росистыми кустами. За оградой, зеленым высоким полукругом, тянется вокруг дворца парк с различными насаждениями и десятками хозяйственных строений, кажется, что он отражает весь солнечный свет на колонны и белые мраморные ступени. Волной охватывает влажное тепло. И волна эта кажется еще теплее, когда он бросает взгляд в просвет между двумя тополями, где на юго-востоке виден кусочек сумеречного левого берега Тисы с легкими струйками тумана над черной водой.
Франк Аршалык минует усыпанную галькой площадку перед дворцом. Белый мраморный фонтан в римском стиле еще безмолвен. Только в наполненном с вечера бассейне с увитыми плющом каменными глыбами, сверкая плавниками, снуют мелкие, серебристые рыбки. От цветущих олеандров исходит неприятный запах. Франк Аршалык идет дальше, к зеленым воротам.
