БУЛАТ ОКУДЖАВА
НОВЕНЬКИЙ КАК С ИГОЛОЧКИ
Повесть
СВЕРЧОК - ВЕЧНЫЙ ТРУЖЕНИК
Сутилов похож на маленького Наполеона перед маленьким Ватерлоо. Он уже всего хлебнул на своем веку. Он знает, что почем на свете. Маленькие его руки скрещены на маленькой груди. Он, конечно, знает наизусть всю Калужскую область, как Наполеон - свое поле сражения... Сюда - батальон, сюда - полк, сюда - армия...
Сутилов распределяет учителей по школам области. Я понимаю, как это трудно. Но ведь и мне нелегко. У меня свои планы...
Сюда - батальон, сюда - полк... А меня?..
- В Шамордино, - говорит он, не глядя в глаза.
- Это что еще?
- Деревня, - говорит он.
- Что?!
Я кричу так звонко, так истошно, что самому страшно. Ничего, пусть знает... У него ощерены крупные желтые зубы. Он часто глотает слюну... Ничего, пусть знает... Но я беру себя в руки. И усмехаюсь прямо в глаза ему. И вдруг мне становится жаль его. За окном - серый полдень. А Сутилову приходится всегда смотреть в это окно. На нем серый мятый костюм из дешевого коверкота. Лицо серое, скучное, как последний липовый лист. Он даже звона трамваев не слышит!
Калуга... И все-таки я усмехаюсь, потому что думаю, как теперь каждый входящий будет кричать на него и топать ногами. Ничего, пусть знает...
- Я могу только в городе работать, - говорю миролюбиво, - мне деревня противопоказана. В городе - это другое дело. А деревня мне противопоказана...
- Нет, - говорит он.
- Да, да, - говорю я, чтобы окончательно его подавить.
- Город не получится, - говорит он спокойно, словно ничего не произошло.
С ума сошел!.. Что он, не понимает ничего?.. Или разыгрывает?..
- Может, я сам могу выбирать себе место под солнцем?!
- Нет, - говорит он.
- Может быть, в вашем ШамординЕ и публичная библиотека имеется?
- В ШАмордине, - поправляет он.
- Значит, я должен плюнуть на аспирантуру ради ваших интересов?
- Нам учителя нужны.
- А мне какое дело?
- А мне какое дело? - говорит он.
Поле боя покрыто пороховым дымом. У маленького Наполеона всё продумано. Его не страшат атаки моих легкомысленных гусар. Он и не такое видывал. Он держит меня своей широкой заскорузлой пятерней за горло. Я чувствую, как она жестка.
- Послушайте, - говорю я, - в ваши обязанности входит считаться с запросами людей?
- Да, - говорит он.
- Мне нужна городская школа... Город мне нужен...
- Нет, - говорит он.
В холодных глазах его - только опыт, много опыта и усталость. Он не хитрит. Он прост, как его кабинет, где - только стол, три стула и карта области на стене.
- Вы хотите, чтобы учитель работал с полной отдачей сил?
- Да, - говорит он.
- Радостно, без раздражения?
- Да, - говорит он.
- Так оставьте меня в городе!
- Нет, - говорит он.
- Я не могу ехать в деревню!.. Мне нельзя приказывать!.. Я литератор, а не солдат!.. Чего вы жмете?.. Не желаю в грязи утонуть!..
Он снова обнажает зубы. Может быть, это улыбка? Так улыбаются, когда хотят ударить, когда можно наконец ударить и не получить сдачи.
- Значит, деревня - это грязь? - спрашивает он шепотом. - Колхоз - это грязь?.. Мы двадцать лет создавали грязь?..
- Вы меня не так поняли, - говорю я шепотом.
- Значит, вы считаете, что наши колхозы - это грязь? - шепчет он.
- Я не то хотел... - шепчу я.
Я знаю, как это бывает, знаю. Теперь не будет ни деревни, ни города... Вот почему небо такое серое, и улыбка на сером лице... Я знаю, как это бывает!..
- Я не то хотел, - шепчу я.
Он отпускает мое горло и кладет пятерню на телефонную трубку. И смотрит на меня выжидательно...
До пятидесятого года я дополз, докарабкался... Теперь - всё. Я знаю, как это бывает.
- Я этого не говорил, - говорю я.
- А я и не утверждаю, - говорит он. - У тебя хорошее, открытое лицо...
- Как жалко, что ни одного места нет в городе,- говорю я.
- Жалко, - усмехается он.
Он дипломат. Хоть это и не нужно. Куда я денусь? Артиллерия его мощна. Он много лет стреляет в одну цель. Что я могу?
Пока я со школьной скамьи тешил себя - он пристреливался. Теперь его снаряды, каждый весом с корову, летят в меня.
- Может быть, найдется одно местечко?
- Нет.
Это потом я буду смеяться над собой и над ним. Сейчас мне не до смеха. Еще один залп - и мои бастионы рухнут. Это потом я буду смеяться. А еще позже я буду вспоминать, даже с уважением и... с ненавистью. От ненависти отделаться не смогу. Но это потом. Сейчас я просто презираю его. Мне не остается ничего другого - я разбит. Презрение - это единственное, что можно себе позволить после того, как ты твердо был уверен в выигрыше и вдруг проиграл.
- Неужели нет ни одного места?
- Нет.
Маленький Наполеон стоит передо мной, скрестив на груди руки. Может быть, все-таки угрызения совести мучат его?.. Или воспоминания о собственной юности?..
В серых глазах его - серое калужское небо. Я кажусь себе жалким под его взглядом.
