Послышался голос со двора и, по-видимому, начались переговоры. Затем все смолкло, но скоро раздался вторичный удар в ворота, и они, пронзительно заскрипев петлями, растворились. Послышались тяжелые шаги, сперва по двору, затем по сеням, а наконец, и у самой двери.
— Кто это так смело и, кажется, насильно ворвался в мой терем? Дорога же ему будет расплата со мной! — сердито заговорил Фома.
Страшно перепуганные гости жались друг к другу, а кто был посмелей, схватились за рукоятки своих мечей.
Быстро распахнулась дверь, и в светлицу вошел атлетического сложения богатырь. Он был весь залит железом, тяжелый меч тащился с боку, другой, обнаженный, он держал под мышкой, на левом локте был поднят шлем, наличник шишака был опущен.
— Чур нас! Чур нас! — заговорили вполголоса гости, сочтя явление это за сверхъестественное.
— Аминь, рассыпься! — произнес громким голосом кудесник, устремив на вошедшего свои странные глаза.
— Я не дух, а человек, а потому ты сам рассыпешься у меня от этого аминя в пшено, — обратился богатырь к кудеснику, встряхнув в руке свой огромный палашище.
— Что же ты за наглец, — сказал ободрившись Фома, — что незваный ворвался в мои ворота, как медведь в свою берлогу? В светлицу вошел, не скинув шишака своего, и даже не перекрестился ни разу на святые иконы. За это ты стоишь, чтобы сшибить тебе шишак вместе с головой.
— Очнись, Фома! Я больше тебя помню Бога и чаще славлю всех Его угодников, — возразил незнакомец. — С тобой расчет буду вести после, а теперь хочу поговорить с этим паном.
Он указал на Зайцевского.
Последний попятился спиной к стене.
— Я не помню, не знаю, не слыхал и не видывал тебя никогда, — проговорил он с дрожью в голосе.
— Порази тебя гнев небесный и оружие земное. По крайней мере узнаешь ли ты этот меч, который был покинут тобой в ночь битвы на Городище. Ты первый показал хвост коня своего москвитянам и расстроил новгородские дружины. Этот меч, я сам узнал недавно, принадлежит тебе.
— Если бы ты сказал это мне не здесь, я бы скорей умер, а не снес этого и зажал бы рот твой саблей, я бы изломал в груди твоей этот меч, лжец бесстыдный! — с бешенством заговорил Зайцевский.
Он понимал, что это обвинение для него страшно, так как все проклинали ляха, расстроившего стройные ряды новгородцев и погубившего все дело.
— Лжец, я лжец?! — заревел богатырь. — Смотри, изувер, чье имя вычеканено на клинке?
С этими словами он схватил его за шиворот и потащил на середину светлицы.
— Прими же твое от твоих!
Он взмахнул над Зайцевским его собственным мечом.
— Пощади! — взмолился он задыхающимся голосом.
— С условием, сознайся, что тебе принадлежит этот меч…
— Сознаюсь, только отпусти меня!..
— Еще одно слово, отступись от Настасьи…
Зайцевский молчал.
— Умри же!..
— Отступаюсь!..
Богатырь выпустил пана, который быстро улепетнул в открытую дверь, куда уже ранее, воспользовавшись переполохом, успел улизнуть Зверженовский.
Фома, услыхав признание Зайцевского и увидав его позорное бегство, подошел к неизвестному.
— Я благодарен тебе, храбрый витязь! — сказал он, протягивая свою руку. — Ты вырвал с корнем худую траву из моего поля.
Витязь опустил в руку его перстень.
Фома вздрогнул.
— Больше чем друг — брат! Требуй, по условию от меня что хочешь.
— Добавь к этим названиям имя сына…
Неизвестный открыл наличник.
— Желанный мой, ты жив! — воскликнула радостно Настасья и, забыв стыд девичий, бросилась ему на шею.
— Сокол ты мой ясный! Золотые твои перышки! — заговорила старуха и начала также обнимать его.
Фома соединил руки своей дочери и… Чурчилы.
Нужно ли говорить, что это был он?
Павел косой, возвратившись из Ливонии, успел только навестить свое любимое Чертово ущелье и перешел соглядатаем к московскому воинству.
Через Павла великий князь узнал о голоде в Новгороде и спокойно ожидал его сдачи, зная, что недостаток в съестных припасах переупрямит новгородцев.
Со стороны осаждавших не было ни одного неприязненного действия, они наблюдали только, чтобы ни один воз с провиантом не проехал в город, и, таким образом, осажденные, кроме наступившего голода, не терпели никаких беспокойств, расхаживали по своим стенам, изредка стреляли из пищалей и, сменясь с караула, возвращались к своим домашним работам.
Наконец, 4-го декабря, прибыл в ставку великого князя владыко Феофил с той же свитой, но получив тот же ответ, печально возвратился домой.
В тот же день подступил к Новгороду царевич Данияр с воеводой Василием Образцем, Андреем старшим и тверским воеводой.
Они расположились в монастырях: Кириллове, Андрееве, Ковалевском, на Дерявенице и у Николы на Островке.
Город сжали еще более.
Услыхав о прибытии новой рати, Феофил на другой день прибыл опять к великому князю бить усердно челом.
Иоанн, которому надоела уж нерешительность новгородцев, принял его холодно и сурово спросил:
— Долго ли ты, отец святой, будешь разгуливать из стороны в сторону: я опасаюсь, что твоя излишняя приверженность к отчизне не была бы сродни вреду.
Феофил вздохнул и ответил:
