Словно подтверждая наступление обещанного срока, в класс заглянула знакомая «супериха». Очень серьезное, хотя и симпатичное существо с толстенной русой косой. Катя, кажется.
– Скопин, к тебе пришли! – объявила она, и расцвела.
– Иду! – отзеркалил я ее улыбку.
Закинув портфель в комнату, где Саид строчил в тетради нечто дифференциальное, я спустился вниз, и вышел на улицу.
«Рановато она что-то», – мелькнуло у меня.
Обычно Алла приходила часам к четырем, и мы отправлялись бродить по Москве, целоваться в укромностях… В общем, жить и радоваться жизни.
Дотемна не гуляли – и у нее, и у меня хватало занятий. Я провожал девушку до консерватории, и возвращался в школу. Было даже непривычно учиться напропалую, с желанием и смыслом. Но как же это захватывало!
ФМШИ окружал грушевый и яблоневый сад. Я мазнул взглядом по скамейкам, отыскивая мою длинноногую, предмет зависти «новичков», «ежей» да выпускников-«суперов», и похолодел.
На скамье, прилаженной в тенечке, меня ждал Иванов.
Сжав губы, я независимо прошагал, и уселся рядом.
– Здравствуйте, Борис Семенович, – выдавил я. – Вы за мной?
– Здравствуй, Данил, – усмехнулся генерал-лейтенант. – Пока что, к тебе.
Глянув на него искоса, я усмехнулся.
– Свидетельство Антона Кирша сдать? – спросил ворчливо.
– А ты хоть в курсе, зачем полковнику понадобился этот спектакль? – прищурился Иванов.
– Понятия не имею, – пожал я плечами. – Думал, что внук нужен как свидетель, но… Не знаю.
– А свидетельство можно… Хм… – задумался Борис Семенович. – Нет, лучше не нужно. Антон Кирш давно погиб, его пепел вынесло в Гвинейский залив… Я к чему… Наталья Ивановна сейчас в Москве, гостит у тети Агаты. Благодарила тебя.
– Меня?! – отчетливо изумился я.
– А вот, представь себе! Сказала, что ты, кинувшись спасать полковника, да еще как деда, тронул ее. Представь, она все эти годы оплакивала сына. Горе и сейчас останется горем, но… Пусть бы жизнь взяла свое. Наталье и сорока нет… А сколько лет тебе?
– Шестнадцать, – буркнул я. Успокоившееся, вроде, сердце, зачастило снова.
– А по правде? – вкрадчиво спросил Иванов.
– Борис Семенович, – мой голос звучал негромко, но очень серьезно, – я в чем-то виноват? Быть может, на моей совести преступление?
– Нет, Данил, – ответил мой визави в том же тоне. – Благодаря тебе… м-м… ладно. Благодаря медиуму, опоенному Иваном Павловичем, мы избежали чудовищных потерь. Ладно… – он вздохнул. – Пусть останется в тайне и твой реальный возраст, и год, из которого произошел… м-м… заброс в прошлое. Дело я закрою – и замну, а иначе… Да свинство иначе! Так что… Учись, постигай, расти.
Иванов тяжело, опираясь на спинку скамьи, привстал.
– Снайпер в Польше задел, – пробурчал он, морщась. – Месяц вообще в коме провалялся, а теперь, если резко поднимусь, в глазах темнеет… Ну, прощай.
Я упруго вскочил и, холодея, вытолкнул:
– Мне пятьдесят девять.
Борис Семенович обрадовался, как мальчишка, и молча пожал мне руку. Покивал, и неторопливо зашагал к воротам, за которыми чернела «дублерка».
– Данька!
Ко мне подбежала Алла, и облапила, закружила, завертела, смеясь.
– Привет!
– Привет…
– А поцеловать? – в девичьих глазах замерцали искорки.
– Люди же смотрят, – сварливо ответил я, но коснулся ртом полураскрытых губ.
– Пусть смотрят… О, а ты знаешь, что Тома в ноябре улетает?
– В Стокгольм? – задрал я бровь.
– Ты знал? – разочарованно протянула Алла.
– Догадывался, – увернулся я.
– Бенни развелся, и… Ну, ты понимаешь…
– Понимаю.
– Ты огорчен?
– Прошло, – усмехнулся я.
«Ну, не так быстро… – махнуло в голове. – Но пройдет».
– Ничего! – воодушевилась подружка. – Скоро мои в гости заявятся, да и твои тоже, покажем им Москву! Да? И на свадьбе погуляем… Бенни хочет сыграть ее в Ленинграде, а музыка будет живая – он всю нашу группу пригласил! Представляешь, невеста – и солирует?! А под Новый год я тебя соблазню…
Мои руки прижали Аллу крепче. Близкие зрачки заблестели любяще и покорно.
– Я согласен.
