– Ну, «множество» – это, пожалуй, слишком, – скромно возразил Слава.
– По-настоящему эпохальным было лишь одно открытие: я экспериментальным путем установил, что вода в здешних озерах значительно холоднее, чем в Черном море в разгар купального сезона. Не знаю только, сочтет ли возможным ученый совет присвоить мне за это докторскую степень без защиты диссертации.
– Сочтет, сочтет, – заверил я. – А в какой одежде вы спускались в озера? Не в костюме Адама?
– Почти, – ответил Слава. – В плавках. На них, правда, я надевал кожаные штаны, затем облачался в свитер и в прорезиненный герметический костюм. И чувствовал себя превосходно, хотя температура воды была от нуля до четырех градусов тепла.
Беседуя таким образом, мы забрались на гору и присели на нагретый солнцем валун. Слава, как и мой Димдимыч, очень любил Ширмахер и не без грусти с ним расставался. Расставание это скрашивали сундуки, набитые разными камнями и научными материалами.
– Хочу определить, – постепенно увлекаясь, рассказывал Слава, – когда Ширмахер выполз из ледников. Для этого нужно произвести разносторонний анализ осадков, оставшихся в озерах неприкосновенными, в отличие от морен, по которым прошлись ледники. Анализ годовых слоев осадков позволит определить возраст оазиса. Для этого и приходилось спускаться с аквалангом в озера и бурить вручную скважиды. Осадки я забирал при помощи специальной трубки. Вода в озерах прозрачная, но живности никакой. Сверху меня, конечно, страховали веревкой, так что ничего особенного и опасного в таком нырянии не было.
– Наоборот, сплошное удовольствие, – подхватил Димдимыч, похлопывая друга по плечу. – Распарился под жарким антарктическим солнцем – ныряй в манящую прохладу!
– Какой главный вывод вам удалось сделать? – поинтересовался я.
– Данные пока предварительные, – ответил Слава. – Но картина вырисовывается такая. За год в озерах откладывается примерно 0,2 миллиметра осадков, а общая их мощность достигает метра и чуть более. Значит, возраст оазиса колеблется где-то в пределах пяти тысяч лет. Именно тогда он освободился от ледников. Конечно, вывод этот приблизителен, нужно еще и еще раз проанализировать материалы. Так что пока я могу записать на свой лицевой счет только создание практической методики работы с аквалангом в условиях Ширмахера.
– Не так уж и мало, – подытожил Димдимыч. – Если в будущем здесь станут проектировать курортные пляжи, твои рекомендации будут бесценными!
– А есть ли в этих местах какая-нибудь растительность? – спросил я.
– Ну, не деревья, конечно, а кустарники, лишайники?
Слава подмигнул мне и засмеялся.
– Вам уже небось рассказали?
– Про что? – искренне удивился я.
– Про лиственницу.
На моем лице отразилось такое недоумение, что Слава не стал тратить времени на дальнейшие расспросы.
– Ребята на станции часто задавали мне вопросы о животном мире, растительности, рельефе Антарктиды. Я отвечал по мере сил и возможностей, устраивал что-то вроде бесед. Особенно любознательным был наш повар Гена Саньков по прозвищу «Кулибин», названный так за то, что постоянно выдвигал смелые гипотезы и феерические проекты, изобретал вечный двигатель. Гена так привык к этому прозвищу, что даже на своем сундуке написал фамилию «Кулибин». И вот однажды он пришел и говорит:
– Как это так – в Антарктиде нет деревьев и кустарников? Это ты ввел нас в заблуждение. Вот в Мирном – пожалуйста, растет хвойное дерево. Кажется, лиственница.
– Кто тебе сказал такую ерунду?
– Да я своими глазами видел, на островке!
Я лихорадочно порылся в памяти: нет, не может такого быть. А Кулибин ссылается на авторитет начальника станции Сергеева, который якобы мог подтвердить эту чушь. Потащил меня к начальнику, и тот действительно подтвердил: «Да, растет дерево, сам видел».
– Может, в кадке? – пытаю я.
– Нет, не в кадке. Живое дерево.
Я растерялся и побежал к Бабуцкому.
– Ты много раз бывал в Мирном. Скажи, видел дерево?
– Видел.
– Живое?!
– Ну как тебе сказать… Не совсем. Нейлоновую елку.
Хохот!
Тут лишь я сообразил, что эти черти меня разыграли, и придумал план мести. Сговорился с радистом и сочинил радиограмму, призывающую комсомольцев собрать цветной металлический лом. Комсомольцев у нас было двое, Кулибин и Яблоков. Они восприняли радиограмму всерьез и целый месяц собирали консервные банки, ржавую рухлядь, не замечая, как потешается вся станция. Целую гору собрали и… заслужили благодарность от начальника: «Спасибо, очистили станцию от мусора!»
Слава пошел готовиться к отлету, а Димдимыч, выполняя свое обещание, повел меня осматривать грот.
