— На Седьмой, Одиннадцатой и Тринадцатой, — проворчал Галкин, прихлёбывая горячий и ароматный чай. — Будь она неладна, эта Тринадцатая! Никогда и нигде нас так ещё не ломало, только и делали, что бегали, сверкая пятками, от все новых трещин и вала торосов. Дней двадцать даже питались стоя, на свежем воздухе, потому что кают-компания зачем-то понадобилась Нептуну. А история с вертолётом! Плюхнулись мы метров с двадцати, видимо, попали в воздушную яму. На самый край льдины упали. Осмотрели командир с механиком вертолёт, переглянулись. «Вроде, дотянем», — решил командир. Полетели. Поднялись метров на десять, а выше не можем. Под нами — чистая вода… Ощущение не из приятных. Теперь весело вспоминать, а тогда летел и думал: «Ведь я ещё не расплатился за кооперативную квартиру, куда семья только-только переехала…» И так сорок минут в диком напряжении. Прилетели — командир еле руки оторвал от рычагов… А Кизино помнишь, Лёша?
Семочкин и Галкин рассмеялись. Георгия Кизино я знал по дрейфу на СП-15 и поэтому поинтересовался, что это так их развеселило.
— На СП-5 Кизино жил с нами, — пояснил Семочкин. — У метеорологов на льдине жизнь вообще трудная, а тут полёты начались, лётчики все время погоду требовали, и Кизино до того не высыпался, что, бывало, в обед засыпал с кашей во рту… Дремал и дома каждую свободную минутку, а когда лётчики звонили, просыпался и сообщал в трубку погоду. И не раз бывало, что он потешал нас до слез: спросонья брал зазвонивший будильник, подносил к уху и норовил сообщить погоду…
Особенно людно на ДЭС было в воскресенье: вымывшись в бане, миряне шли чаёвничать к Семочкину. На распаренных, сидящих в одном бельё мужчин укоризненно смотрели со стен журнальные красавицы, а в помещении дым столбом и хохот.
— На Новолазаревской наш доктор любил из бани голышом выскакивать, — рассказывал Семочкин. — Но один раз ему крупно не повезло. Только он выскочил, как открылась дверь камбуза, и Евграфов, не глядя, выплеснул из таза разные кухонные ошмётки. И доктор влетел обратно в баню в таком виде, что мы долго ещё потом за бока хватались.
— Юра Копылов, инженер из транспортного отряда, — припомнил Борис Антонов, — тоже очень любил париться и голым прогуливаться вокруг бани. И вот однажды после такой прогулки он сильно простудился. Начальник экспедиции Максутов тогда заявил: «Если ещё раз увижу голым, объявлю выговор как за умышленное членовредительство!»
Работал Семочкин много. Хотя вахтенные механики у него были ребята надёжные, он целыми днями не выходил из дизельной. С большой неохотой шёл спать и, лёжа в постели, наверное, долго прислушивался к реву дизелей, благо домик электрических дел мастеров находился рядом с ДЭС. Бывало, заходишь на электростанцию до завтрака — Семочкин на рабочем месте; вечером, после кино, — Семочкин у дизелей. «Он и спал бы на дизеле, да вибрация мешает», — пошучивали ребята. Правда, приходилось ежедневно присутствовать на диспетчерских совещаниях, но зато именно здесь легче всего было выявить злостных расхитителей электроэнергии, потребляющих её больше выделенной нормы. К таким Семочкин был беспощаден. Однажды все участники совещания чуть было не полезли под стол, когда Семочкин произнёс гневную разоблачительную речь, направленную против двух уважаемых (в том числе им лично) членов коллектива, которые с преступной целью установили подпольный электрокамин… в туалете.
— Владислав Иосифович! — восклицал Семочкин. — Разрешите для примера отключить весь их дом! Не могут книги читать в своих комнатах! Может, им ещё гамак там подвесить?
Но болел за дело Семочкин так искренне и горячо, что сердиться на него было невозможно.
В нашем изолированном от всего света мирке даже самая маленькая новость — событие. А новости пошли навалом. С Востока начинают возвращаться сезонники. Завтра прилетают Иван Терехов и Гена Арнаутов, ещё через несколько дней — Зырянов и группа Фисенко. Потом мы проводим на Восток Рустама и будем встречать поезд Зимина. И самое главное, самое долгожданное — в конце февраля придёт «Обь», и мы, простившись с Мирным, уйдём домой.
Но перед одной новостью эти грядущие события при всей их важности как-то терялись, меркли, словно свечи на фоне прожектора: в Мирный с Востока вылетел самолёт, на борту которого находится ценнейший груз. Наверное, правильнее будет сказать — бесценный груз. Для Антарктиды он настолько необычен, что даже видавшие виды лётчики были потрясены оказанной им честью. Арнаутов потом рассказывал, что командиры кораблей, демонстрируя своё благородство, долго уступали друг другу право доставить этот славный груз в Мирный и в конце концов даже бросили жребий. Высокая честь, так сказать, досталась экипажу Евгения Русакова, который и перевёз в Мирный триста килограммов наверняка самого дорогого в мире снега.
