— Нет. Тимофей! Это не забава, это я хочу её научить помогать мне сверху чужие корабли видеть, сверху ведь гораздо дальше видно. Потому и нужны птицы родственные орлам и соколам, у них глаза в даль хорошо видят и дальномер есть, а чайки не подходят, в даль не видят. Это ещё никто не делал, но, мне кажется, что получится.
— Это сам делать будешь?! Учёным умникам вашим на потеху и кураж птицу не отдашь?
— Ну, да. Сам и буду, ведь никто и не знает как. И не отдам никому.
— А ежли не выйдет ничего путнего, что с птицей станет?
— А если не выйдет, может такое быть, согласен, будет у нас жить, дом у нас в Гатчине, будем ему рыбку покупать или сами ловить в прудах, не обидим.
— Тогда ладно. А если что не так, уж лучше мне привези, может сумею к лесу приучить и отпустить потом. Дикие звери, они в природе должны жить, плохо им с людьми, мучаются.
— Договорились, ты прав и если что, буду помнить твои слова.
— Не серчай, барин. Очень у меня за лес душа болит. Должно Господь мне его под охранение дал ношей тяжкой…
Мы с расспросами не полезли, главное было сказано, а любопытство не только кошку сгубило. Вот вам и простой мужик, подумалось, что ведь из него в другой жизни хороший говорун выйти может. Потом уже в пути снова зашёл разговор, на что услышали, что оказывается, при входе вертевшаяся старенькая лаечка, что подошла и деловито обнюхала, была первым и серьёзным тестом, что она в людях зло и подлость чует. А что б как к нам ещё и лоб под ласку подставила, такое редкость редкая. Так, получили мы первую индульгенцию:
— Тимофей! А если бы твоя Найда меня не признала, неужто от денег обещанных отказался?
— Да, что ж ты барин, такое глупое спрашиваешь? Неужто деньги — самое разглавное в жизни?! Нужны, кто же спорит, дочкам приданое собирать надо, на ярмарку съездить потешиться, посмотреть, себя показать. Только деньги деньгам рознь, нельзя душу за деньги закладывать, людское надо в себе блюсти, иначе лес не простит и Господь осерчает. И не всё деньгами меряется, неужто не знаешь?
— Знаю, как не знать. А что бы делать стал?
— Да это не вопрос. Свёл бы тебя с Никиткой Поляковым, он через три дома живёт, тот за копейку мать родную удавит, не то, что птичку сходить найти. Вот разве ещё до душегубства не сподобился, а так, продал душу уже, пропащий совсем, гребёт под себя и гребёт, уже почти всё общество закабалил, а всё ему мало. Вот он бы вас и пряниками медовыми встретил, и куда надо на бричке отвёз, часто городские к нему обращаются…
— А почему Терентий Павлович с тобой, а не с ним, если Никита такой разлюбезный?
— Потому, барин, что Терентий Палыч охотник справный и человек настоящий, лес его любит, и он лес чувствует, хоть и городской. А тебя видать сильно уважает, если ко мне направил. Он барин правильный…
Вот чего только не узнаешь под мерный плеск вёсел по речке-невеличке, куда свернули пару часов назад. И что оказывается обещанные пять рублей за помощь не так важны, как благорасположение старой лайки, а ведь в крестьянском хозяйстве это деньги огромные, если стельная молодая корова не больше трёх рублей стоит…
Вот теперь отдышавшись, пока Тимофей бивуак наш обихаживал, мы пристраивались к прихваченному морскому биноклю, пытаясь над живущими своей жизнью камышами, высмотреть силуэт рыбоеда, как местные скопу называют. Скоро стало ясно, что это занятие или очень сложное, или катастрофически бесперспективное. Это не на море ровную линию горизонта осматривать, там надо на огромной однородной поверхности разглядеть точечный объект, а здесь с таким малым полем зрения увидеть пролетевшую вдали птицу на фоне мельтешения камышей и кустов невозможно. О чём со вздохом поделились с нашим сопровождающим.
— Да, не переживай, барин! Сейчас с дорожки чаю попьём, а сами будем на небо поглядывать. Не волнуйся. У меня глаз дальний, увидим. Тут рыбы много, две, а может и три семьи тут кормиться должны, ещё до вечера увидим, ежли свезёт, и к гнезду нас выведут. Не суди, но я ведь специально за рыбоедом никогда не смотрел, так, мимоходом примечал из любопытства…
