-- Ты!.. уже здесь... Я и не знал, -- вскочил торопливо Чельцов и спрятал тотчас же лицо в широком объятии приятеля, потому что чувствовал щеки свои загоревшимися алой вспышкой.
-- Ну-с, побывал в Питере и наладил, -- говорил Балыг, опускаясь в качавшееся еще кресло. Сановный дядюшка Веры обещал. Может быть, через синод удастся и без суда закрепить за мною хотя бы левые луга, которые желает оттягать церковь. Но говори, в чем дело? Почему на станцию лошадей? Куда ты?
Степан Михайлович взял со стола и поддал Балыгу телеграмму, поясняя:
-- Это чрезвычайно важно для меня. Никак нельзя. Я еще вернулся бы, если позволишь.
Петр Романович долго вглядывался в текст серьезными уважающими глазами: слово "корректура" казалось ему таким, которому напрасно было бы прекословить.
-- Да, ничего не пропишешь! -- сказал наконец он и сжал руку Чельцова. -- Не то, что позволю, а прошу, заклинаю тебя--возвращайся! Просто... пустота будет теперь у пас без. тебя. И... и...
Петр Романович, не выпуская руки Чельцова, встал и обвил его талию, уводя Степана Михайловича в дальний угол комнаты, хотя никого не было кругом, и никто не мог бы услышать.
-- И я должен тебе прямо заявить, -- говорил Балыг, понизив голос и сияя умиленным блеском глаз, -- ты сделал какое-то чудо! Не отнекивайся, мой дорогой, и не клони головы: ни к чему эта скромность! Я Веры не узнал. Встретила меня, обняла, в глаза поцеловала и в грудь... "Мой хороший, добрый, -- говорит, -- мой бедный"... Жалеет меня! Ведь это ты! Я сразу понял, что ты... недаром я тебя дожидался!
-- Мы много говорили о тебе. Может быть, я просто помог уяснить, но она сама тебя ценит, она чуткая... Я уверен, что от тебя будет зависеть все... Большая, настоящая любовь еще может быть между вами!
-- Пойдем в дом, Вера нас ждет... тоже тревожится, зачем тебе лошадей, -- грохотал Балыг, и глаза его были влажны от волнения. -- Ты мне потом расскажешь все... Душа моя! Я во всем буду рад поступать, как скажешь, если что от меня зависит.
-- Погоди несколько минут, -- оправившись и спокойно встречая глазами глаза, остановился у выхода Чельцов. -- Мы не успеем теперь, в два часа мне надо выезжать... Мы подробнее поговорим еще с тобою, когда вернусь, к вам. Да это и не важно. Важно то, что оказалось: между вамп мелкие недоразумения, пустяки. Для меня это выяснилось--вне сомнений. А главное то, что вы оба славные люди, друг другу нужны и сумеете создать семью--и себе и детям на радость. Но только--если ты уж так дружески доверяешь мне--последуй моему совету. Не бойся того, что я скажу: будь ты с женой своей смелее! Это не значит--грубым, о нет. Ты, быть может, слишком груб бывал с нею. Смелым мужчиной будь для жены: не надо нюнить., грустить, бояться не надо ее, показывать, что она сильнее. Петр Романович, милый, твоя жена -- прекрасная, честная, чистая женщина, но она женщина и требует сильного крыла над собою. Оно умеет прикрыть и пригреть, но умеет и смирить, дать почувствовать свою волю. Будь нежен с женой, не стесняй ее по пустякам, не требуй ничего тяжкого от нее--будь ей другом: она зоркая, много думает и с тобой думы свои делить захочет. Но как с женщиной, будь с ней смел, даже дерзок; у нее натура, мне кажется, жадная, и ей хочется ласк, большого огня, безумия женского хочется, которое один должен дать ей за всех: хочется священного разврата! Ты меня прости, но пойми: нельзя на правду закрывать глаза. Л правда о женщине такая. Через тело в душу ее войдешь и станешь родным: будете мужем и женой, а этого вам обоим только и надо. Если не понял чего, так спроси: я не такие тебе говорю слова, чтобы были они только словами...
Балыг смотрел на Степана Михайловича так, как смотрела, бывало, Зиночка, внимая его речам в минуты блаженных и вольных вещаний. Когда он кончил, несколько мгновений молчал Петр Романович, растроганный и недвижный, потом вытер лоб платком и сказал:
-- Пойдем к ней!
И они вышли.
В дневнике, который увозил Степан Михайлович в Москву, под датой "26--29 июля" было записано так:
"Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та-та-та-та- та...
Четыре дня уже длится "это", а завтра, если получится затребованная мною от Зиночки телеграмма, сниму кавычки со слова "это" и укачу в Москву.
Пишу сразу, за несколько дней, потому что каждый день собирался, как обычно, записывать, но не хотелось. Все было очень живое, ежесекундно-текучее вокруг и во мне, и особенно кощунственной казалась "запись", т. е. неправдивое запечатление остановок, неподвижных, будто бы моментов, этапов, явлений, которых, в сущности, никогда в жизни не бывало и нет.