С одобрением проследив за благопристойностью белки, лиса, усмехнувшись ласково, махнула пушистой кистью хвоста, подправила нечто невидимое в облике округи, сделала её если и не краше, то живее, понятнее, наряднее. Так улыбка портит надменность строгого лица, толкуя её по-своему, — от самого истока обиды, застрявшей где-то в детстве.
— Не правда ли? — привязанность к прошлому мешает быть счастливым, а оторванный от него, ты отчасти свободен…
— От чего же?
— Так от мук совести и сожалений, от воспоминаний о плохом и хорошем. Ты оказываешься совершенно одинок, безнадёжно пуст, можно сказать более, — делаешься совершенен… в своём убожестве и неблагодарности.
Опустошённость, что непременно овладеет тобой, неизменно сообщится окружающему, окружающим. Изъязвлённые ею, они станут тихо ненавидеть источник, а после и самоё себя…
— И это всё… из-за первого снега?!
— Да, хотя бы из-за чего. Для нас неважен повод. Совсем.
Придерживая в себе испуг, насколько это было возможно и выпятив по-генеральски грудь, зелёный дятел, наскоро напустив на себя важности, делал вид, что имеет весьма серьёзный повод для спешки. В действительности он трусил — бежал от ворона, что в шутку турнул его на подлёте к самой лакомой с виду виноградной грозди, когда они оба одновременно нацелились на неё.
А гляделись ягодки просто восхитительно! Казалось, лучшие голландцы6 трудились за мольбертом, покуда писали, да вот с них или их самих… Виноградины прижимались одна к одной соблазнительными, упругими округлыми плечами, полными соков, но не теснили друг друга, а каждая помогала соседней выказать всё лучшее, что было в ней. Гроздь было приятно ласкать взглядом, деликатно трогать, баюкать, не срывая, но приподняв несколько над лозой.
Обещанная ароматом сладость загодя кружила голову, да в самом же деле виноград был весьма лукав. Который год подряд он манил к себе, обещая куда больше, чем мог дать. Синицы, и те брезговали им, сколь могли долго, а именно, — покуда мороз не брался за них всерьёз, и, бросив все иные занятия, не принимался облагораживать их и без того приличный образ по собственному разумению. Коли судить со стороны, морозу не хватало в птицах плавности форм, и он, не считаясь с усилиями, взбивал их одежды до возможной пышности.
Но что до самой зимы… Торопясь успеть наперёд снегопадов, она наспех просматривала записки осени, но не могла разобраться в них без помощи ветра, и тот, усердствуя чересчур, слишком быстро листал страницы листвы. Скреплённые переплётом земли, они отрывались от него иногда, но попадали в иной переплёт, где клей слякоти размещал их в определённом беспорядке, и оставалась надежда на то, что всё начертанное найдёт своего судию.
Впрочем, под спудом грядущего снега, как времени, кто там отыщет чего? А и станет искать — озябнет скоро, да бросит.
Шитый белыми нитками снегопада лес. Или набело стачан?
Либо не шит, а наметан намеками, строчками звериных троп, как иглой с выскользнувшей давно ниткой, али шилом без дратвы7, чтоб — на будущее задел. Чтобы после — наскоро, да крепко, нАдолго приладить воловью кожу наста к земле.
Исчерченные косулями косовые, испорченные их шаркающей походкой, сметает позёмкой. То в прочее время неочевиден лесной-то сквозняк, а при зиме, — вот он. Иной час до того расстарается, толкая в спину, что упадёшь, заодно умывшись снегом. Тщишься подняться — льёт холодного за ворот, хватает за валенки, и после мешается. Не то идти, но стоять неловко! Кроме того, настоль делается боязно: а ну. как вовсе заметёт, да так споро, что не успеешь разглядеть собственных недавних шагов. Сольются они с прочими следами, да низинками, и только по букетам в ряд безобидной нынче крапивы с изжёванными морозцем листами поймёшь, что прав в выбранной стороне.
Лиса мышкует у пня, завозилась и не успела скрыться из виду, притаилась теперь, слилась с неживыми уже корнями, в надежде, что её не заметят. Ну, так отчего не потрафить лиске в леске! — извольте, не станем замечать, вводить в смущение. Сами, бывает, занятые чем, света белого не видим подле, себя не помним.
Ступая дольше, спешим встречу некому неясному, явственному мельтешению, где лист дрожит притворно, привлекая к себе редких прохожих мимо оленей, птиц ли залётных, — ему всё одно. Покуда трепещет на ветке, прильнув черенком, он кажется себе жив.
Шитый белыми нитками снегопада лес… Как жизнь, что набело завсегда.
Карабкается округа супротив течения снегопада наверх, на плато облаков, коих не счесть, не взглядом окинуть. Приросли они к горизонту со всех сторон. Ни зарю проводить, ни рассвета встренуть, всё — чисто поле, да под полою. Дни сумеречные, ровно под полом у времени, будто стыдно ему за них отчего. А те тянут его долу, сутулят, к стылой земле гнут.
Да к чему ж оно так-то, зачем? Ведь оглядись только…
