Во мне плескался один бокал шампанского, Лешка был за рулем. Однако на мой взгляд его глаза сейчас стеклянн ые, словно их заморозила Снежная королева. Что он так на меня смотрит — ищет поддержку своему решению или хочет, чтобы я его похвалила? Что ему от меня надо?!
Я вдруг почувствовала на глазах слезы и ринулась в коридор за Кирюхиным комбинезоном. Да что же я за мать такая! Что же за мать… И что за жена!
Ребенка мы одевали вместе, как в далеком его младенчестве, держа двумя руками с обеих сторон. Кирюшка крутил головой, чмокал губами, но не просыпался. И в капюшоне растерял все свои года.
— Просто ангел, — сказал кто-то у нас за спиной, и я даже не узнала, чей это был голос.
Говорить вообще не хотелось, настроение праздника улетучилось, хотя я и не думала разрывать свалившийся на сердце сугроб, чтобы докопаться до причин замерзших на ресницах слез.
Сказка разлетелась, как разлетается конфетти из хлопушки — во все стороны, дым ожидания чуда рассеялся и остался по углам один лишь мусор…
— Ангел… — услышала я, точно град в ведре, голос Лешки…
А Кирюша действительно все еще пахнет по ночам сладко-сладко, как младенец. Особенно когда прижимается носиком к моей щеке. Папы быстрее теряют нюх…
— Вперед сядешь или назад? — вопрошает Лешка, расправляя на груди сына ремни безопасности.
— Назад, — отвечаю зло и холодно, проклиная свой голос.
Так будет лучше. Не буду видеть Лешкиного лица, да и голову спящего придержу — Кирюшка вечно свешивается из автокресла вперед. Уже большой стал, да не вырос еще…
Ехать действительно десять минут. Снова на руки, снова почти малыш… Раздеть, уложить в кровать, прикрыть одеялом. Это уже делаю я, а Лешка ушел в коридор — за шампанским, за чем же еще!
Внутренний голос злой до дрожи, а на что злюсь, не пойму. Ведь так все и планировалось — праздник ведь детский, родителям только стол с оливье. Затем домой, уложить ребенка спать, выпить шампанское и… Попытаться успеть побыть страстными любовниками. Ничего не поменялось ведь?
Только вот это маленькое чудо вдруг снова сделалось младенцем, и стало до боли неприятно вспоминать перепалку в прихожей: моя мама, моя жена… А где здесь вообще я? Где я сама?! Я что, их собственность?!
— Инга, пошли…
От Лешкиного шепота дрожат барабанные перепонки. Вскакиваю, как бешеная, и замираю. На пороге стоит Щелкунчик.
— Осторожно выходи, — продолжает шепотом Лешка.
Перешагиваю через игрушку. Осторожно. И смотрю на мужа взглядом врача-психиатра. Ну-с, голубчик…
— Он сегодня не придет, — шепчет одними губами Лешка. — Я договорился со Щелкунчиком, что он заберет его до утра в свою волшебную страну. А мы останемся вдвоем в своей неволшебной.
— Ты что, больной? — хочу закричать я, но из груди вырывается, к счастью, шепот.
Лешка закусывает губу и трясет головой, а потом кивает:
— Маджнун, что в переводе означает безумно влюбленный…
Только и оставалось покачать головой: Али-Баба тут нашелся, достойный муж…
— А что ты не оловянного солдатика поставил? — продолжаю расходиться.
И откуда из меня только берется вся эта злость? От одного бокала шампанского все вспенилось?
— Ну что, я Щелкунчику ногу, что ли, отломать должен?! — пожимает плечами Лешка и слишком серьезно поглядывает в сторону деревянного человечка. — Справится, я в нем уверен…
И снова смотрит на меня. Даже с каким-то вызовом. И заявляет:
- Он сегодня не придет.
- Леш...
Пытаюсь говорить мягко. Однако не получается. Будто отчитываю. И действительно отчитываю. И действительно за дело.
— Что ты к ребенку, честное слово, прицепился, точно самому четыре года! В Новый год нервы мне трепать дурацкими эсэмэсками...
- Дурацкими? - в свой черед заводится Лешка. Хорошо, что стоим в коридоре и уже за закрытой дверью.
— Если он сегодня к нам в кровать придет, то на целый год в ней останется.
— Ты что серьезно в эту дурь веришь?
- Доказано экспериментальным путем аж четыре раза подряд. Ну... Пошли шампанское пить, а то Новый год без нас наступит.
Примирительно протягивает руку, и я вкладываю в его большую ладонь свою и ни с того, ни с сего говорю:
— А я письмо Деду Морозу написала-Сказала и чуть язык себе не прикусила. Лешка еще сильнее сжимает мне руку. Глаза его сужаются:
— Я тоже написал. Ты что попросила?
- В сказку попасть, - говорю и чувствую, что краснею. - А ты?
— Чтобы он не приходил.
Молчим. Пять секунд. Вдруг Лешка говорит:
- Собственно это одно и то же, верно?
Я молча киваю.
Елкой пахнет, только когда входишь в дом с мороза. Или когда от одного взгляда на мужа обостряется не только обоняние. Щелкунчик не стоял на страже моих чувств, и я могла дать им волю. Хотя они и не спрашивали моего позволения...
