— Естественно. Я ведь уже сказал, что речь идет о своего рода наследственной болезни. Железнодорожные станции дедушки, разбитые сердца бабушки… У меня свое хобби, если позволите употребить это некрасивое, но удобное слово.
— Какое же, если не секрет?
— Не все сразу. Сначала я расскажу вам об отце. Это был известный асколанский адвокат. Он слыл веселым человеком. Между прочим, как никто, любил хорошую шутку. Многие асколанские карнавалы прославились благодаря его выдумкам. Я расскажу вам об этом подробнее, когда вы приедете ко мне.
— Можете не сомневаться, я сделаю все возможное, чтобы воспользоваться вашим приглашением.
— Спасибо. Вот тогда и увидите необыкновенную коллекцию отца, которая хранится в нескольких шкафах его библиотеки.
— А, так это книги?
— Холодно, холодно. Ну-ка еще попробуйте.
— Нет, сдаюсь. Угадать, что коллекционирует ваша семья, невозможно!
— Надобно вам сказать, — продолжал мой попутчик, — что у отца были в детстве удивительно красивые белокурые волосы, отчего он очень походил на хорошенькую девочку. К сожалению, в те времена было принято коротко стричь мальчиков. Бабушке пришлось смириться с тем, что семейный Фигаро время от времени срезал эти белокурые шелковые локоны. Но она не могла допустить, чтобы их сжигали, и потому бережно поднимала их с пола, подхватывала прямо из-под ножниц, складывала в конверт, помечала на нем дату и хранила среди самых дорогих своих реликвий. Мальчик был так поражен этим, что задался одной целью, и всю жизнь…
— Насколько я понимаю…
— Ну да, всю свою жизнь он собирал свои волосы. Каждый раз, уходя от парикмахера, а его услугами он пользовался тридцать семь лет, он собирал свои волосы, клал их в конверт и отмечал на нем дату, когда они были срезаны, и разные другие обстоятельства, сопутствующие этому событию. Так, например: «Острижены, когда я отправлялся на свадьбу дяди Филиппа». Или: «Подкорочены по случаю обручения моего друга Л. М.» и так далее. Не буду утомлять вас другими подробностями. Вы только представьте — вся жизнь человека отражена в этих волосах, сначала белокурых, потом каштановых, наконец, седых. И каждая прядь волос таит бог знает сколько историй. Тут и болезни, и всевозможные волнения, и события личной, может быть, даже национальной или международной жизни. Оказалось, например, что мой отец остригся в тот день, когда Италия вступила во вторую мировую войну. Как, по-вашему, неужели в остатках его шевелюры никак не отразилась драматичность этого дня?
— Может быть, ученые могли бы…
— С научной и благотворительной целью я не раз предлагал коллекцию моего отца разным университетам, но они не проявили к ней достаточного интереса.
— Кстати, — прервал я его, — вы сказали, что он собирал свои волосы тридцать семь лет. Значит, ваш отец перестал собирать свою коллекцию еще довольно молодым человеком?
Мой попутчик вздохнул.
— В сорок два года, — сказал он, — мой отец стал совершенно лысым. Ничто на свете не могло утешить его так он был сражен этой жестокой насмешкой судьбы, которая, видимо, время от времени развлекается, убивая в людях дух коллекционирования. Вскоре он заболел и умер. И теперь мне надлежит продолжать семейную традицию.
— Значит, вы тоже коллекционируете свои волосы?
Мой спутник не ответил. Он уже не раз с тревогой посматривал в окно и теперь был явно чем-то обеспокоен. Поезд, который до сих пор мчался, как резвый жеребенок, замедлил ход.
— О господи! — воскликнул пассажир. — Мы уже в Традате. А я-то думал, что мы еще в Саронно! Извините, я сейчас вернусь!
И он рванулся к выходу.
— Вы забыли свой чемодан! — крикнул я ему вслед.
— Нет, нет! Я же сказал, что сейчас вернусь.
Возле станции поезд, как всегда, заскрежетал тормозами. Из вокзала вышел начальник станции в фуражке с красным околышком, помахивая двухцветным жезлом. Я видел, как он обменялся несколькими словами с контролером, подошел к паровозу, из окошка которого высунулся машинист, вытиравший ветошью руки. Обычная сцена, если не считать, что по платформе бежал, словно догоняя поезд, мой попутчик. Он подлетел к начальнику станции и перевел дух. Затем он что-то сказал ему, и тот отрицательно покачал головой. Мой попутчик продолжал на чем-то настаивать, и вскоре разговор превратился в бурную дискуссию, а затем в ссору с яростной, угрожающей жестикуляцией. Казалось, они вот-вот перейдут врукопашную. И действительно, я увидел, что мой спутник схватил своего собеседника за грудки и принялся исступленно, что было сил трясти его. И тот, естественно, закричал: «На помощь!» Прибежал полицейский, схватил моего попутчика за руку, оторвал его от начальника станции, и тот, обретя свободу, тут же воспользовался этим и дал сигнал к отправлению поезда.
Мой приятель покорно последовал за полицейским. Смущенная улыбка блуждала на его симпатичном лице.
— Синьор, — крикнул я, высовываясь из окна, когда они поравнялись с моим вагоном, — а как же ваш чемодан?
— А, спасибо! Давайте его сюда.
— Но что случилось?