Эта мысль ее удивляет. Надо поговорить с директором Ло Форте — он последний, с кем ей довелось работать, и он еще не ушел на пенсию. Он всегда с уважением относился к ней и был терпелив с пожилыми учительницами, ведь именно они — фундамент школы. Нет, лучше она напишет ему письмо, в котором изложит свои наблюдения и попросит у него совета относительно выводов, которые проистекают из них.
Письмо отправлено. И в скором времени приходит ответ, в котором директор Ло Форте очень уважительно и терпеливо советует старой коллеге не увлекаться такими головокружительными гипотезами, которые могут весьма серьезно отразиться на школьных учебниках.
— Я поняла, что он хочет сказать, — заключает учительница Сантони. — Слово — серебро, а молчание — золото!
Но затем, однако, она чувствует, что вынуждена снова прибегнуть к услугам почтовой связи. На этот раз речь идет не только о деревьях, которые каждую ночь без устали играют в свою игру, но и о кошках. И о собаке булочника Далиле, которая так растолстела, что не может пролезть между прутьями ограды. Однажды ночью, когда деревья в саду играют, как всегда, живо и бесшумно в четыре угла, учительница Сантони слышит разговор, который лишь чуть громче обычного шепота.
— Молодец эта сосна, — говорит первый голос, — никогда не уходит далеко от угла, всегда держится поблизости.
— Да, молодец, — отвечает другой голос. — Меня удивляет, однако, липа, такая пугливая. Вот уже неделю сидит в своем углу, не решается отойти от него дальше, чем на два шага, и чуть что — сразу кидается обратно. Просто трусиха!
Учительница вынуждена верить своим ушам, так же как и своим глазам: разговор ведут два соседских кота, ее частые гости, готовые полакомиться чем угодно в любое время суток, постоянные обитатели ее сада по ночам, неизменные кавалеры кошки синьоры Амброзоли, когда ее заносят в эти края непрестанные скитания. А тут к дуэту присоединяется еще и третий голос. Он доносится из-за ограды, за которой сидит и скулит Далила.
— Мне тут ничего не видно, — жалуется Далила. — Что делает ливанский кедр? Куда делась магнолия? Ну-ка, помогите мне пробраться сюда!
— А ты сделай, как мы, — отвечает один из котов. — Похудей и пролезай между прутьями.
«Да, — думает учительница Сантони, — конечно, надо было догадаться. Ведь это почти неизбежно. Если деревья становятся как животные, то животным не остается ничего другого, как перебраться в ближайший к ним мир, то есть в наш. Это верно, что мы, люди, тоже в свою очередь принадлежим к животному миру. Но за много тысячелетий мы отдалились от него. Наша культура делает из нас иной мир, отличный от мира кошек, блох и мышей».
Новый вопрос рождается в голове учительницы Сантони.
«Если животные заполнят владения людей, а растения — владения животных, — спрашивает она себя, — кто же займет растительный мир?»
Наутро, надев удобную прогулочную обувь, учительница Сантони отправляется на экскурсию в горы. Она взбирается по крутым тропинкам, по которым прежде приводила сюда на свидание с природой целые классы, спускается к бегущему по камням ручью, громкий говор которого так хорошо знаком ей, снова и снова оглядывает эти родные места и улыбается — вон там, на камне, распустились цветы рододендрона, а там, подальше, ландыши, тут — горные фиалки. И видно, хорошо видно, что все они растут прямо из камней, без всяких корней, без поддержки ветвей или листьев. Камни цветут! Да, они явно переходят в мир растений. «А мы? — задумывается учительница Сантони. — А мы куда движемся? Мы — это люди, разумеется…»
Охваченная волнением, она внимательно оглядывает себя и нисколько не удивляется — после всех своих наблюдений и гипотез, — когда обнаруживает у себя ноготь, на который достаточно только взглянуть, особенно ей, с ее знанием минералогии, чтобы определить — речь идет о самом настоящем восьмигранном красном железняке. А соседний ноготь вне всякого сомнения — это благородный серпентин из пьемонтских Альп. А ноготь на безымянном пальце — несомненно, красная яшма с вкраплениями кварцита, в то время как о мизинце, пожалуй, сразу можно сказать, что это алюминиевый боросиликат.
«Я минерализуюсь, — заключает учительница Сантони, — и это вполне логично. Я не удивлюсь, если завтра или через неделю обнаружу, что одна моя нога состоит из апуанского оникса, а другая — из кристаллического рубеллита. Уже сейчас, возможно, в моих суставах кристаллизуются лазурит и малахит. Возможно, и корунды. Могут быть также бериллы, аквамарины, изумруды».
Нет, на этот раз учительница Сантони не довольствуется письмом своему бывшему педагогическому шефу. Она напишет прямо в Рим, министру образования. Напишет подробное аргументированное письмо, приложит листья и рисунки и укажет высшим руководителям школы на необходимость иметь в виду при составлении новых школьных программ необыкновенное открытие, которое она сделала.
«Природа, —
пишет она своим аккуратным каллиграфическим почерком и со своей безупречной орфографией, —