Агнес почувствовала, как они поерзали, теснее приникая друг к другу. Потом Глен расслабился, погружаясь в сон. Но она знала, что мать не спит. И что обе они прислушиваются к дыханию Глена.
Птицы уныло переговаривались с сородичами в зарослях полыни где-то возле ног Агнес. Темная туча протянулась по небу, как раскисшая тропа.
– Почему ты вернулась? – шепотом спросила Агнес, не зная, чего больше в ее словах – вопроса или жалобы.
Приглушенный ответ матери скользнул вниз по ее коже, поверх сжавшегося тела Глена.
– Потому что я нужна вам с Гленом.
Агнес ощетинилась. На миг, как когда-то давно, мать стала для нее открытой книгой. И уже не озадачивала ее.
– А вот и нет, – возразила Агнес.
До ее уха долетел вздох матери.
– Ну и почему же я тогда вернулась, Агнес?
– Потому что
– И это тоже верно, – согласилась мать. Ее голос казался таким же плоским, как тени, которые подкрадывались к ним теперь, когда солнце достигло зенита и двинулось на снижение. Больше она ничего не добавила.
Молчание удивило Агнес. Даже если насчет матери она не ошиблась, облегчения ее догадка не принесла. А знание, чем руководствовалась мать, не означало понимания ее поступков. Даже если мать в самом деле нуждалась в ней, Агнес все равно не понимала, что это за нужда. Зажав руки между коленями, она съежилась, чтобы согреться самой.
Агнес обнаружила, что ее мать тенью следует за теми, кто занимался утренними делами, будто пытается заново научиться им. В тот день с утра хлопотали главным образом Новоприбывшие, которые почему-то так и не освоили толком свои обязанности. По-видимому, они не знали, как поступить с ее матерью, поэтому она просто стояла в сторонке, наблюдая, как они суматошно раскладывают кашу, а потом кое-как наводят порядок в кухонной зоне, – стояла, скрестив руки на груди и нахмурив брови. Агнес предположила, что мать не столько заново учится, сколько критически оценивает их.
Когда еду убрали, миски вымыли, подбросили дров в костер и раздули огонь, Фрэнк поднялся, вытер ладони о джинсы – потому что он по-прежнему носил джинсы, хоть они и были уже тщательно заплатаны полосами кожи вапити, – и подошел к ее матери.
– Привет, – сказал он, протягивая руку.
– Привет, – ответила она.
– Я Фрэнк.
– Привет, Фрэнк, – сказала она, но своего имени не назвала.
Он выжидательно улыбался. Не дождавшись продолжения, кивнул Агнес. Она нехотя кивнула в ответ и бочком, медленно подошла к ним.
Фрэнк улыбнулся.
– Привет, Агнес.
– Привет.
Беа он сказал:
– Значит, ты и есть мама Агнес?
– Я, – ответила мать.
– И ты вернулась из Частных земель?
– Что, прости?
– Решила вернуться?
– Да. Из Города.
– А-а… – Фрэнк нахмурился. – А я думал, ты уезжала в Частные земли.
– Не знаю, с чего ты это взял, но я была в Городе.
– Слышал от кого-то. Что ты сбежала с каким-то Смотрителем в Частные земли и там у тебя другая семья.
– Чушь. Моя семья здесь. – Она сжала плечо Агнес и притянула ее к себе.
Фрэнк указал на Агнес:
– Кажется, это ты мне говорила.
– Что, правда? – спросила мать.
– Нет, – сказала Агнес. – Я говорила, что ты умерла.
Мать поморщилась. Она поняла.
Фрэнк с беспокойством смотрел на них.
– Ну, вообще-то я не помню, кто что говорил. Но это же не важно, так? – Он рассмеялся. – Представляю, – продолжал он, – как ты гордишься своей девочкой. Когда мы только познакомились, я уж подумал, что она и есть вожак Общины.
– Как интересно. И насколько я, по-твоему, горжусь?
– Ну… – протянул Фрэнк, перебегая взглядом с одной на другую и обратно, – я бы сказал, чертовски гордишься.
Все кивнули и умолкли, словно в ожидании, когда мать скажет, как она гордится. Но Агнес знала, что не скажет. Тем более по указке какого-то чужака. Мать не любит, когда другие решают, какие чувства она должна испытывать. А еще Агнес видела, что мать недолюбливает Новоприбывших. Не добавив ни слова, мать покинула лагерь. Снова направилась к Глену. Агнес застыла, опустив руки, уязвленная тем, что ее не позвали с собой. И не решилась явиться к Глену незваной, как раньше, не задумываясь.
