И вот до осуществления давней мечты остался месяц. У него даже уже был намечен сюжет для первой книги. Как только Борис Михайлович об этом подумал, его губы непроизвольно вытянулись в сладострастную улыбку, а пальцы обеих рук задёргались, будто стучали по клавиатуре.
И тут совсем некстати включилась селекторная связь.
– Борис Михайлович, извините, что отвлекаю, – пропела секретарша Маша и, как показалось начальнику, глупо хихикнула. – К вам лейтенант Милованов. – И веско добавила. – За советом.
– Пусть заходит, – благосклонно разрешил шеф, отогнав навязчивые мысли о будущей светлой и полноценной жизни на пенсии. – Чего-чего, а советов у меня больше, чем в печально известном Доме Советов.
И в голос засмеялся. Секретарша Мария, восприняв смешок шефа, как повод к лёгкому служебному флирту, недоверчиво спросила:
– Неужели больше, Борис Михайлович? Это же, всё-таки, целый дом?!
На что получила поучительный, но непонятный для ней ответ:
– Машенька, даже если бы у меня был всего один захудалый совет, то и этого было бы достаточно для преимущества моих советов над советами Дома Советов в Калининграде и Дворца Советов в Москве вместе взятых.
Машенька легкомысленно пожала плечами, состряпала на прелестном личике рожицу и махнула рукой ожидавшему лейтенанту:
– Проходи, Милованов, в кабинет советов.
В кабинет начальника вошёл черноволосый парень с бледным лицом и растерянным взглядом. Борис, насколько успел узнать подчинённого, считал его умным, уравновешенным, старательным и ещё неиспорченным человеком, глаза которого до сих пор лучезарно светились оптимизмом в целом. И лишь иногда частично тускнели от ещё не частых сомнений, закрадывающихся в его пытливый ум. В этот момент взор лейтенанта как раз выражал вторую ипостась – светящаяся лучезарность была затемнена надвинувшейся тенью сомнения и недовольства. Отчего обычно уравновешенный молодой человек становился слегка раздражённым, то есть – неуравновешенным.
– Разрешите, товарищ полковник? – по форме испросил разрешения войти подчинённый, глянув при этом почему-то не на начальника, а на висевший (дамокловым мечом?) портрет президента над его головой.
– Я уже через Марию Всеволодовну разрешил, – буркнул в ответ Борис Михайлович. Но, находясь всё ещё в приподнятом настроении, тут же по-свойски предложил. – Проходи, Рома, присаживайся.
Рома прошёл вдоль длинного стола, перпендикулярно примыкавшего к столу начальника, и присел на первый от шефа стул.
– Ну, судя по тому, что явился без деловых сопроводительных документов, необходимый совет носит гражданскую форму?! – сложно пошутил полковник, но молодого лейтенанта эта сложность нисколько не озадачила.
– Не совсем, – неуверенно ответил он, опустив взгляд в стол. – Я не знаю, как мне поступить в ведомом мной деле без сопроводительной санкции более звёздной формы. Хотя бы устной.
И умолк. Начальнику понравился ответ, но не понравилась чересчур уж скромная неуверенность в принятии и реализации решения.
– Ты ещё не сказал «да», а уже скис, как жених перед входом в здание ЗАГСа, – чуть раздражённо сказал Борис. – Ты же мужчина! Ты же офицер! А каждый мужчина-офицер любое принятое решение, верное или неверное, должен озвучить твёрдым, уверенным голосом. – Помолчав, добавил. – Но с оттенком лёгкого колебания, чтобы иметь возможность для маневра и компромисса. Категоричность – привилегия старшего по званию. Шучу. Слушаю.
Молодой офицер придал голове гордое вертикальное положение, посмотрел твёрдым, уверенным взглядом старому офицеру в глаза и с оттенком лёгкого колебания заговорил:
– Товарищ полковник, я веду дело Ольховича о хищении строительной древесины (сосны) объёмом пять кубометров. Это преступное деяние не является хищением в крупном размере, но совершённое путём злоупотребления служебным положением, которое, в свою очередь, отяго…
– Рома, – бесцеремонно перебил Борис подчинённого. – Мы в кабинете одни. Это не доклад, это беседа. Говори нормально. Что тебя смущает в этом деле? Там же, насколько я помню, всё просто и ясно.
В глазах лейтенанта мелькнула грусть отчаяния.
– Вот точно так же считает и товарищ подполковник, – глухо, но зло ответил он, вновь посмотрев поверх головы начальника. – И на этом ложном основании торопит меня передавать дело в суд.
– Вот как?! – приятно удивившись, сказал Борис. – Ну что ж, лейтенант, раз у тебя есть особое мнение, изложи его.
– Моё особое мнение состоит в том, – ещё более твёрже и увереннее сказал лейтенант, – что главный фигурант дела Ольхович не является его главным организатором. Он слепой исполнитель. Хотя моё мнение подтверждается только словами подозреваемого, но не фактами, я склонен ему доверять.
– Рома, – мягко, но весомо сказал Борис, – ещё до нашей эры было известно, что в любом криминальном деле главное – факты. Даже если пострадает слепой исполнитель, наказание позволит ему прозреть. Это ему урок, раз он не сумел прозреть до совершения преступления.
