Benimm Dich wie Du willst, fuhl Dich wohl wie zu Hause und nimm Dir nichts ab!
Снова, снова, снова, снова жизнь моя была хуёва. Как же так, не понимал я, и опять говну внимал я. Почему же, почему же, жизнь моя — всегда в говне? Неужели ж потому, блядь, что говно — оно во мне? Вряд ли, блядь, говно во мне! Я хороший, знаю точно! Но опять я весь в говне, с ним знаком я незаочно. Почему же незаочно я, а не кто-нибудь другой? Неужели потому, блядь, что я ещё молодой?
Злобной мамы молоком я вскормлен на свою беду. Потому не то хочу я и люблю не ту пизду!.. Отчего не ту пизду я на свою люблю беду? Отчего другую, боже правый, не найду никак себе пизду? Может быть потому, что я и не ищу, полагая, что все это просто слишком затянувшийся период испытаний? Затянувшийся мрачной удавкой на моем одиноком хую. Я, блядь, больше так не могу! Да, пусть, пусть я люблю не ту пизду, но ведь я люблю ее! Да и какая пизда та? Надо полагать, что в каковой пиздато, та и пизда та. Ебаный помри! Ебаный помри! Морская фигура на месте замри! Все цветы надоели, блядь! Все цветочки не те какие-то! Не те лепестки я желаю, каковые открыты, но которые мраком покрыты, окутаны ебаной тайной и невъебенно, блядь, далеки. О, как тривиален я и мой одинокий хуй! О, как неправилен! О, как вожделенна не та пизда, каковую б мне мамка желала, не врубаясь, в сущности, ни во что, но мечтающая, чтоб стало мне хорошо! Ебти мати, ебти мати, каждому, блядь, по расплате! О, божья кара! О, омнибусы и медузы! О, мягкое солнце слабых! мое-то ж не таково! У меня очень сильное поле! У меня очень сильное солнце! Я хорошо делаю куннилингус. Я очень хороший мангуст! У меня в штанах притаилась очень сладкая и трогательная змея! Ебать меня красным конем! Не спрашивать меня о хуёвом! Не спрашивать меня не о том! Любить до гроба меня! Лежать в постели со мной! Жарко целовать меня и ласковый хуй мой! Дура! Дура! Дура! Лежать! Лежать в постели со мной!
Где-то с конца мая Имярек вновь начала будить меня по утрам своими выводящими меня из терпения телефонными экспансиями. Она была со мной холодна и якобы деловита в меру своих представлений о том, как ведутся всяческие дела. Она особенно напирала на свой гипотетический альманах «Седьмая печать». Она стала мне присылать предполагаемые для печати тексты. А я стал их читать, более всего интересуясь ея творениями.
После каждого звонка у меня начались тихие истерики на фоне и без Имярек перманентной депрессии. Я бросался к компьютеру и начинал писать ей длинные письма, которые так и не отправлял в силу разных причин, главным образом из-за того, что абсолютно не мог приложить своего скудного ума, чем ее можно пробить. Эту, блядь, ебаную спартанку.
Когда мы с ней хуево расстались в ее последний приезд, я долго думал на эту тему, и в какой-то момент мне показалось, что самое разумное нарулить просто какой-то новый эпистолярный язык. Я был очень горд своим изобретением, которое так и не довелось использовать. Я задумал направить ей в ебаный Дойчлэнд пачку цветной бумаги без каких-либо надписей. Просто много-много разноцветных листочков, маленькую, блядь, красноречиво бессловесную, простите, блядь, за оксиморон, вселенную: красные, белые, желтые, голубые, зеленые, фиолетовые, черные листики. Мне казалось, что она поймет. Но она бы не поняла. Точней, не позволила бы себе понять. И я ей не отправил цветную бумагу.
Меня все грузило. Я уже больше года занимался попсовыми девичьими песнями. Уже даже Имярек очно приехала и не пустила меня в свою зеленоградскую постель, а я все так и не сделал никакого удобоваримого цельного законченного варианта. Я не понимал, когда все это кончится. Я не понимал уже, блядь, ничего, а тут она опять стала звонить, дабы держать руку на моем аритмичном пульсе. Ебаное пальто!
Еще в апреле, в самом его начале, ещё до ее приезда, мне удалось создать точную формулировку, которую я всегда отчеканивал в качестве ответа на вопрос, чем я, мол, живу. «Я ежедневно и постоянно уже долгое время занят одним и тем же, но похвастаться мне пока нечем!» Это всех удовлетворяло сполна. Ведь они звонили мне для того, чтобы подпитаться моей энергией, энергией настоящего, блядь, Творца, и их более чем устраивал такой ответ, потому что с одной стороны их радовало, что я продолжаю творить, и что искусство живо хотя бы в моем лице, и далеко не все, блядь, занялись бизнесом; а с другой стороны их самолюбию льстило, что мне тоже нечем похвастаться, что мне тоже хуево, и не они одни едят столовыми ложками собственное дерьмо.
После первого же звонка Имярек, когда я думал, что она уже никогда мне не позвонит, я с болезненной радостью положил трубку и сел строчить ей неотправленное письмо, каковое мне и сейчас смешно читать. Посмейтесь же и вы, блядь! Хули, почему нет?..
«Как это по-русски? Привет, вот.
