– Нравится, Люси, в самом деле. Объяснить это не просто, но... В общем, возьмем тех же малышей, их – в особенности. Мне нравится моя работа, потому что мы – мы, Люси! – защищаем их. Хотя бы сегодняшний мальчонка!
Отца его арестуют, и, как знать, может, окружной прокурор сумеет доказать, что он и вправду вытворял с ним те ужасы, а может, сделать этого так и не удастся. Свидетель из мальчишки никудышный, пусть я очень и желал бы в том ошибиться. Быть может, мать его выложит все начистоту, только и это сомнительно. Но до того, как адвокаты, спецы по мозгам и криминологи скажут свое слово, с ним уж ничего страшного не произойдет. По крайней мере мы его оттуда забрали. Я уверен, суд по делам несовершеннолетних им его не вернет. Возможно, мы спасли ему жизнь. Мне нравится думать, что мы защищаем детей. По правде говоря, будь дверь заперта, я бы вышиб ее. Я уже было решился. Да, мы – единственные, кто может защитить детей от их родителей.
– А не желал бы ты схватить такого вот мерзавца за грудки и заставить его признаться? – спросила Люси, впечатав сигаретный окурок в дно пепельницы.
– Раньше я думал, что смог бы вытянуть клещами истину из чужой глотки, – улыбнулся Гус, – но, поработав в полиции, насмотревшись на самых что ни на есть подонков, немало их арестовав, я вдруг понял, что мне даже коснуться их, стоять с ними рядом противно. Нет, в средневековой темнице мне никогда бы не выбиться в главные палачи.
– А я прошла через все темницы надлежащего мещанского воспитания, – сказала Люси, отпив из чашки. Гус не отрывал глаз от белой ключицы, где покоились ее каштановые волосы, ласкавшие кожу при малейшем движении головы. У него дико заколотилось сердце, сделались липкими руки, и он сам себе стал противен. Наконец он отвел взор от нежной полоски тела и услышал:
– Отец преподает в средней школе, я будто бы тебе уже говорила?
Мать искренне верит в то, что любой родитель обязан потакать ребенку и не посягать на его самостоятельность, даже если тот еще исправно писает в штаны. Она в это верит, несмотря на то что вечно за это расплачивается.
Они просто хорошие люди, ты понимаешь? Ну а как хорошим людям постичь то обстоятельство, что на свете существуют и люди плохие, тем паче подонки?
Поначалу я ведь собиралась податься в агенты социальных служб. До того, как узнала, сколько зарабатывает женщина в лос-анджелесской полиции. Но теперь, когда я учуяла этот запах, запах зла, порока, греха, как теперь мне стать агентом благотворительности? Нутро-то у людей оказалось не слишком здоровым, а? Прогнившим оказалось нутро, разве не так?
– Но, может, они не так уж и плохи.
– Но, черт возьми, они ведь и не хороши! Профессора хором трубили мне в ухо, что они замечательны! Да только люди горазды лишь врать. Господи, до чего же они лживы. Их лживость не укладывается у меня в голове.
– Труднее всего мне было понять именно это, а после нужно было научиться с этим жить, – сказал Гус. – Первый год или около того я верил людям. Кто бы что ни говорил. И тут сам Кильвинский не мог меня переубедить. Всю свою жизнь я верил, что люди говорят мне правду, и, покуда не оправился от этой ошибки, я не был полицейским, я был нулем.
Теперь мне известно, что люди с легкостью соврут тогда даже, когда им полезнее сказать правду. Солгут и тогда, когда лишь правда могла бы спасти им жизнь.
– Ну и гадкий же у нас с тобой способ зарабатывать себе на хлеб.
– Только не для мужчины. Для женщины, может, и так. Но со временем ты себе кого-нибудь заприметишь и выйдешь замуж. Тебе не придется заниматься этим всю жизнь.
Гус старательно избегал ее глаз.
– Прежде я уверюсь, что выхожу замуж не за полицейского. Иначе мне не избавиться от этого никогда.
– Так или иначе, а полицейские и впрямь ужасные мужья, – улыбнулся Гус.
– Коэффициент разводов так высок, что давно уже продырявил небо.
– Ты тоже полицейский, но ужасным мужем тебя не назовешь.
– С чего ты взяла? – спросил он и угодил в ловушку: карие глаза поймали его.
– Я знаю тебя. Лучше, чем кого бы то ни было.
– Ну... – сказал Гус. – Не знаю... в общем... – И тут же сдался и уступил немигающему взгляду, как уступает смертельным объятиям благодушного лиса счастливый кролик. Куда бы отныне ни свернул разговор, он с готовностью последует за ним, решил Гус. Сердце радостно стучало могучим молотом.
– Ты отличный полицейский, – сказала она. – Знаешь, что почем, и вместе с тем мягок и жалостлив, особенно к детям. Это такая редкость... Как только тебе удается относиться к людям по-прежнему? Будто они сплошь хороши, хотя тебе прекрасно известно, что с ними все как раз наоборот?
– Люди просто слабы. А мне кажется, у меня на роду написано заботиться о слабых людях. Мне кажется, я понимаю их, потому что слаб сам.
– Ты самый сильный из всех мужчин, кого я когда-либо встречала. Самый сильный и самый мягкий.
– Люси, можно угостить тебя после работы рюмочкой? Бары закроются только в час, у нас будет время. Заглянем вместе в «Кабачок Марти»?
– Не стоит.