Но Анненков, по-видимому, своих подчиненных не боялся. Ни трезвых, ни пьяных…
– Ты чего творишь, пьянь подзаборная?! – холодно и зло и бросил он. – Ты до чего дивизию довел, супермен костромского разлива? Какие еще девки, к такой-то маме? Забыл, что у нас за изнасилование положено? Напомнить?
– А кто тут кого насиловал? – удивился Львов. – Я ж вроде ясно и членораздельно сказал: девки у нас танцевали. Вон, Кузякин на гармошке играл, а они плясали. И если ты мне покажешь такого акробата, который может изнасиловать танцовщицу в процессе пляски, не прерывая оной, то я лично тебе в ножки бухнусь. Хоть на плацу перед всей дивизией…
Колчак в изумлении переводил взгляд с одного на другого, а Глеб между тем продолжал:
– И вообще, атаман, я тут тебе подарок, можно сказать – царский, подогнал, и даже не один, а ты… – Рисуясь, он с сокрушенным видом махнул рукой, утер несуществующую слезу и плачущим голосом провыл: – Не ценишь ты меня, атаман. Злой ты, уйду я от тебя…
Анненков сразу понял, что своим показным гаерством друг пытается скрыть распирающую его гордость и удовлетворение от проделанной работы. Э-эх! Он мысленно последними словами выругал тех, у кого жесткости и жестокости в избытке, а вот военной косточки нет и в помине, затем несколько раз глубоко вдохнул и произнес:
– Дисциплину ты, конечно, разлагаешь качественно. Но вот в чем замечен никогда не был, так это в беспричинных безобразиях… – Он демонстративно тяжело вздохнул. – Показывай, что надыбал, трижды мародер Российской империи.
Львов сразу приосанился, встал, застегнул расстегнутый китель:
– Чапай, распорядись, чтобы привели, сам знаешь кого, – скомандовал он, а потом наклонился и вытащил из-под диванных подушек сверкающую драгоценностями саблю и какой-то свернутый в трубку документ. – Вот. Это – тебе. Сабля, в смысле. Дома на стенку повесишь.
Борис вытащил из богатых ножен клинок, полюбовался голубоватыми разводами узорчатого булата и не спросил, а утвердил:
– Султанская. Силен, бродяга. А что за бумага?
Лицо Глеба сияло от распиравшей его радости и гордости так, что в зале стало значительно светлее:
– А это, Борь, фирман султана Мехмеда V о полной и безоговорочной капитуляции Оттоманской державы перед Российской империей. Сейчас тут парни султана вместе с Энвером-пашой и Талаатом-пашой[116] приведут. Джемаля-пашу[117], уж извини, только принести можно, хотя я бы не советовал, а то его там у стенки откапывать придется…
– В-вы… – просипел Колчак. – Вы хотите сказать, что убили нашего единственного сторонника в правительстве Турции?
– Ну, а что такого? – пожал плечами Глеб.
– Да вы хоть понимаете, что натворили?!
– Вот что, адмирал, – резко ответил Львов. – Ты мне тут давай-ка не гоношись, не на палубе. Когда по его приказу курды и аскеры армян резали, это ни вас, ни Антанту особо не волновало, а тут – от-те нате, хрен в томате! Единственный сторонник! – Он демонстративно сплюнул на устланный коврами и засыпанный побелкой пол зала, потом повернулся к Анненкову. – Его тут ребята опознали. Ширенянц Геворк[118] – ты его знаешь, он еще пулемет под Альте-Юген в одиночку захватил, потом еще Восканян[119], Чарахиянц[120]. Ну а у Саркиса Димурзиев[121] – первый друг. Из одного котелка кашу едят, под одной шинелью укрываются. Хаджимурат клич кинул, а кавказцев у нас, сам знаешь – больше батальона наберется. Собрались всей толпой, выволокли Джемаля и вместе с семьей его и… – Тут Львов осекся и совсем другим тоном произнес: – А-а-а, вот и наши вельможные пленники!
Штурмовики буквально втащили в зал трех человек в дорогих мундирах. Анненков оглядел приведенных пленных и отметил, что у одного из притащенных изрядно подран мундир, вспухла левая сторона лица, а под обоими глазами наливаются чернотой великолепные синяки. Перевел вопросительный взгляд на Львова. Тот хмыкнул:
– Энвер-паша, собственной персоной. При захвате за пистолет схватился, обезьяна усатая. Ну, ему и объяснили на понятном для дикарей языке, что когда русский солдат вошел, надо старательно руки вверх тянуть, а не к оружию. А то ведь можно и ноги протянуть…
Анненков понимающе кивнул и больше не возвращался к этому вопросу, а Александр Васильевич Колчак почувствовал, что сходит с ума. И вот этих… этих… ему поручили прибрать к рукам? ЭТИХ?!! Пребывая в полнейшей прострации, он на французском обратился к Энверу-паше:
– Рад видеть вас, ваше превосходительство. Надеюсь… – он замялся, прикидывая, как бы получше обойти печальные обстоятельства пленения турецкого главнокомандующего.
Но Энвер-паша вдруг жалобно всхлипнул и, жутко шепелявя и демонстрируя выбитые зубы, прохныкал:
– Господин адмирал, умоляю: заберите меня от этих зверей… – И тут же покатился по полу сбитый жестоким ударом ноги.
– Ты кого здесь зверями назвал? Русских солдат? – навис над ним Глеб. – Запомни, дерьмо: зверей здесь – трое, и все – турки! Повтори, падаль! Ну?! – и чуть перенес вес на одну ногу.
– Я! Я – зверь! Я – животное! – завопил скорчившийся Энвер. – Не бейте больше!
