На полу вибрирует телефон. Вибрация вырывает из дурмана, в который мы оба погрузились.
Аня отшатывается, путается в собственных ногах. Ловлю её снова — какое-то дежавю.
— Да чтоб тебя! — она вырывается. — Хватит меня лапать!
— Я пытаюсь помочь!
— Отлично помогаешь! Всё, с меня хватит. Где моя одежда?
На ощупь двигается к спальне. Следую за ней — мало ли что она там учудит в темноте.
— Стой, куда ты собралась? Там метель.
— Лучше метель, чем… это всё.
«Это всё» она произносит так, будто между нами произошло что-то ужасное. Хотя… может и произошло. Я сам не понимаю, что творится.
— Послушай…
— Нет, это ты послушай, — она разворачивается так резко, что я едва не врезаюсь в неё. — Я устала от вранья. От игр. От мужчин, которые считают, что можно вот так просто…
Её голос срывается. В темноте не видно, но готов поспорить — она сейчас на грани слез.
И это… больно? Какого черта мне больно от того, что она расстроена?
— Прости.
Слово вырывается само. Искренне. Честно.
Она замирает.
— Что?
— Я сказал — прости. Ты права. Я вёл себя как придурок.
В темноте слышу её прерывистый вздох.
— Просто… это было весело? — звучит как вопрос. — Ты ворвалась в квартиру как ураган, начала швыряться вещами. А я… я не удержался.
— Весело? — в её тоне столько яда, что впору противоядие искать. — Тебе было весело надо мной издеваться?
— Нет! То есть да. То есть… чёрт. Я запутался.
Сажусь на край кровати. В темноте это немного странно — говорить с невидимым собеседником. Но может так даже проще?
— Это был самый скучный день в моей жизни. Канун нового года, а я сижу в чужой квартире, присматриваю за цветами. Потом эта… как её… пригласила меня на ужин. И я подумал — хуже быть не может.
Пауза. Она молчит, но я чувствую — слушает.
— А потом появилась ты. И всё… взорвалось? Перевернулось? Не знаю, как описать. Просто захотелось… продлить момент.
— За счет моего унижения?
— Нет! Я не хотел унижать. Просто… ты такая живая. Настоящая. Когда злишься — глаза горят. Когда смущаешься — краснеешь. Когда улыбаешься…
Осекаюсь. Что я несу?
— Продолжай, — в её тоне что-то неуловимо меняется.
— Что?
— Что происходит, когда я улыбаюсь?
Она садится рядом. Не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовал тепло её тела.
— Когда ты улыбаешься… — сглатываю. — У меня внутри что-то переворачивается. И хочется сделать что-нибудь безумное.
— Например?
Её шепот обжигает ухо. Когда она успела наклониться так близко?
— Например… — я поворачиваю голову.
В темноте не видно её лица. Только чувствую дыхание на своих губах.
Один поворот головы. Всего пара сантиметров.
Кто потянулся первым? Я или она? Уже не важно.
Её губы оказываются мягкими. Такими мягкими, что внутри что-то обрывается. Целую осторожно, едва касаясь — даю шанс отстраниться.
Она не отстраняется.
Её пальцы зарываются в мои волосы, прижимают ближе. По телу прокатывается горячая волна.
Углубляю поцелуй — она отвечает с неожиданной страстью. Кусает мою губу — совсем легко, но от этого сносит крышу окончательно.
Опрокидываю её на кровать. Она выдыхает мне в губы что-то неразборчивое. Целую шею, ключицы, плечи. Кожа под губами горячая, солёная.
— Егор… — её шепот похож на стон.
От этого звука срывает последние тормоза. Рука скользит по бедру, задирая рубашку…
Яркий свет ударяет по глазам — электричество вернулось так же внезапно, как пропало.
Мы замираем. Тяжело дышим. Смотрим друг на друга как кролики на удава.
Её губы припухли от поцелуев. Волосы в полном беспорядке. Рубашка задрана до неприличного.
А в глазах… чёрт. В глазах такая паника, что внутри всё обрывается.
Аня
Свет режет глаза. Я часто моргаю, пытаясь прийти в себя. Что я творю? Лежу на кровати с почти незнакомым парнем, который час назад держал меня в наручниках. В голове полный бардак.
Его рука всё ещё на моём бедре. Горячая. Тяжёлая. От этого прикосновения мурашки по всему телу. Господи, да что со мной такое?
Почему я до сих пор не оттолкнула его? Не влепила пощечину? Не убежала?
Смотрю в его глаза — серые, с золотистыми крапинками. В них такое же замешательство, как и у меня. И что-то ещё… что-то тёмное, опасное.
— Я… — начинаю говорить, но горло перехватывает.
Надо встать. Прямо сейчас. Найти свою одежду. Уйти отсюда и забыть как страшный сон.
Но вместо этого выпаливаю:
— Может… продолжим ужин?
Что⁈ Я серьёзно это сказала?
Он явно удивлен не меньше моего. Приподнимается на локтях, смотрит недоверчиво:
— Ты уверена?
Нет. Совершенно не уверена. Это самая дурацкая идея в моей жизни.
— Ризотто жалко, — пожимаю плечами, пытаясь придать голосу небрежность. — Ты же старался.
Боже, как фальшиво это звучит. Но он улыбается:
— Ну раз ризотто жалко…
Встаёт, протягивает мне руку. Я игнорирую её — хватит с меня прикосновений на сегодня.
В кухне теперь неловко. Мы старательно не смотрим друг на друга, гремим тарелками громче необходимого.
— Вино… — он прочищает горло. — Будешь?
— Давай. Всё равно никуда не поеду.
Не в этой метели. Не в его рубашке. Не после…
Нет. Не думать об этом. Не вспоминать его губы. И руки. И как он…
— Держи.