Все-таки ты дурак, — вздохнул Поляков. — Решил в одиночку? Провалишься!
Поэтому я не слишком на тебя и обежаюсь, хотя, когда продают свои, это нехороший симптом.
Я на распутье, — тихо сказал Прошин. — Или пойду один толпе честных людей по их пути, что вряд ли… Или — мы встретимся. Я принесу повторные извинения, отдам долг…
Посмотрим. А сейчас годик хочу отдохнуть. Ну, а история сегодняшним днем и годом не кончается…
Он говорил, но верил своим словам лишь наполовину.
Его постигало предчувствие иной жизни, которую невозможно предугадать и запланировать. Что-то — и не Второй! — твердило ему, что все будет иначе… Как? Он не старался изобретать варианты. Лень…
Что будет, то будет…
Ну, поживем-увидим, — сказал Поляков. — До встречи.
Звонок.
Да?
Мне… Алексея…
Вы с ним имеете честь говорить.
Здравствуйте. Это… Ира. Ира… Вы меня помните?
Ира… А-а, Ира! — протянул он, вспомнив ту, право с кем идти под руку мечтал завоева-ть любым подвигом. — У вас же не было моего номера телефона?
Да… Я искала вас… Я не думала, что найти человека так трудно. жж
Вы вышли замуж? — спросил он утвердительно, хотя понял — нет.
Нет. Вы имеете в виду Бориса?
Бориса, Арамиса, не знаю…
Бориса. Вы заступились за него… Тогда, у кинотеатра. Я видела… Я не успела за вами, вы исчезли в переулке, как приведение… Мы могли бы сегодня встретиться?
Вот что, Ирочка, завтра я уежзаю. Далеко и на целый год. Позвони мне через год. И мы поговорим. А не позвонишь — значит не стоило встречаться сегодня.
Звонок.
Слушаю.
Вадима Люциферовича, — интеллигентно сказал пьяный далекий голос.
Прошин ответил, что подобает, и положил трубку.
Больше телефон не звонил.
Он вышел из ванной, закутавшись в теплое махровое полотенце, разорвал зубами целлофановый пакет и вытащил из него новую рубашку, надел ее — белую, невесомую, расшитую нежно-зелеными листочками, неизъяснимо приятно пахнувшую свежим бельем — и, вытирая мокрые волосы, подошел к окну.
Падал первый октябрьский снег — сырой и вязкий сменивший беспросветный дождь. Над сиреневыми улицами мерцали фонари, было по-ночному тихо и спокойно. И тут он вспомнил как год назад, приехав с работы, так же смотрел в окно на ту же сырую улицу, но только фонари горели тускло, жизнь казалась безрадостной, небо Индии осталось позади, в впереди небо Австралии — голубое и приветливе, и жизнь впереди такая же, как это небо, пусть никогда и не видимое им! Все равно такая же!
Только Лукьянов… После разговора с ним что-то надломилось… Или пройдет?
Постой-ка… — произнес он. — 12 октября я приехал из Индии, 13 через Дели уезжаю в Австралию! Так ведь… год прошел! Ровно год! Итак, сегодня праздник! Новый год! Он у меня не в декабре… У меня свой календарь. Ах, шампанского нет, жаль!
В пустом холодильнике вместо шампанского нашлась бутылка ананасового ликера. Он налил полный фужер, торжественно чокнулся со своим отражением в зеркале.
По телевизору транслировали международный хоккейный матч. На бело-голубой — как воображаемое австралийское небо — лед выезжали хоккеисты, на ходу застегивая шлемы, и стадион ликующим ревом встречал их в предвкушении увлекательного поединка.
Во у кого жизнь-то! — сказал Прошин громко. — У хоккеистов! Во жизнь… Игра! О!
… Он сидел около телевизора — игрок, наблюдающий за игрой других, — и видел завтрашний день, видел, как от сырой взлетной полосы отрывается, убегая от осени, тускло блестящая металлом акула самолета и, разрезая воздух плавниками-крыльями, ложится на курс в страну океанов, морей, солнца и эвкалиптов… Все будет отлично! Все! Такси подъедет в срок, самолет не завертится подбитой рыбой и не рухнет со смертным воем турбин и людей на бугристое дно Гималаев, а в Австралии не будет дождей…
Черный пятак шайбы колыхнул сетку ворот. Затанцевал на коньках с поднятой клюшкой наш нападающий; упавший вратарь сокрушенно смотрел на пораженную цель ворот…
Прошин задохнулся от непонятного ликования, стукнув рукой по колену и легонько вскрикнул от боли. Слюдяная корочка засохшей крови на запястье отлетела, и на месте раны розовел ноющий шрам.
