Новый Михаил [трилогия] полностью

— Штабс-капитан, мы с вами товарищи по несчастью. И мы должны держаться вместе. У меня есть друзья тут в Париже… Я же когда того… сразу в посольство… да… Все не просто так! Благодарность, да… О! Я им много тогда рассказал… И сейчас тоже того… много рассказываю… Очень… Но, где благодарность? Что взамен? Мерзавцы!

Иванов вскочил с места, опрокинув стул, и пошатнувшись, проорал:

— Мерзавец! Счет!

И попытался усесться на валяющийся стул.

Мостовский подскочил и, подхватив под руки генерала, бережно усадил его на стоящий за соседним столиком стул.

Старик благожелательно посмотрел на "собеседника" и отечески похлопал его по щеке.

— Эх, штабс-капитан, штабс-капитан… Дурак ты, штабс-капитан… Бежать тебе надо, вот что я тебе скажу…

— Ваше высокопревосходительство, — Мостовский впервые подал голос с момента начала "разговора", — вы очень устали, вам отдохнуть нужно.

Генерал изобразил задумчивость и пьяно кивнул.

— Да, устал я.

После чего добавил ни к кому не обращаясь:

— Такая вот благодарность взамен…

— Ваше высокопревосходительство, позвольте отвезти вас домой. Сейчас вызову такси.

Иванов совершенно осоловело поднял голову.

— Такси? Пожалуй… Извольте, голубчик… Этим мерзавцам нельзя верить!

Мостовский помог подняться генералу и повел его к выходу. Рассчитавшись с гарсоном, к Иванову с другой стороны подошел еще один человек и помог сесть в машину. Затем, захлопнув дверь за Мостовским, сел за руль.

— Нарезался, вашвысокородь? — спросил Урядный, покосившись на спящего генерала.

— Не то слово. — усмехнулся Мостовский. — Давай, братец, в посольство.

— Это мы могем, не извольте сумлеваться!

— Слушай, братец, — вдруг поинтересовался Имперский Комиссар, — все хочу у тебя спросить, ты же и по-русски говоришь не приведи Господь, откуда ж ты французский знаешь-то?

Урядный пожал плечами.

— Дык, мамка-то моя была горничной у барыни, ну и чтоб барчуку, значиться, веселей было учиться, меня ему в компанию определили. А поскоку барчука драть розгами воспрещалось, то учитель, значиться, на мне за нас двоих-то и того, отыгрывался, значит. Драл пошто зря, ну и за каждую ошибку, значиться, тоже драл. Вот науки свои мне аккурат и вбил, вот.

Мостовский рассмеялся.

— Мальчик для битья, значит! А что ж он тебе русский язык не вбил, как следует?

— Ну, дык, он его нам и не преподавал, он другие науки преподавал. А русскому языку барчука другой учил, а он меня, значиться, не драл розгами.

Урядный помолчал, а затем добавил вдруг:

— Мы, вашвысокородь, еще в англицком могем, ежели что.

— Да ты кладезь знаний! — Мостовский хитро посмотрел на Урядного. — А ты точно из крестьян, или темнишь что-то?

Тот насупился.

— Ладно, не обижайся. Вот мы и приехали.

Выгрузив ценный груз и раздав указания, Имперский Комиссар повернулся к Урядному.

— Вот и все. Прошло тихо и гладко. Зря посол так нервничал. А ты молодец, быстро генерала нашел.

Урядный пожал плечами.

— Дык, ничего хитрого. Полковник указал примерный район. Я иду, а он сидит.

— Везучий ты, шельмец. Замолвлю за тебя словечко перед Государем!

Унтер вытянулся:

— Рады стараться, ваше высокоблагородие!

МОСКВА. КРЕМЛЬ. СОБОР СПАСА ПРЕОБРАЖЕНИЯ НА БОРУ. 18 (31) марта 1917 года.

Лишь потрескивание свечей нарушало тишину древнего храма, и лишь свет свечей немного рассеивал тот полумрак, который не в силах был рассеять естественный свет, поступающий из узких маленьких окон.

Зажатый со всех сторон высокими корпусами Большого Кремлевского и Теремного дворцов, собор казался маленьким и словно игрушечным. Впрочем, домовой храм многих поколений русских правителей, повидал за свои шесть с лишком веков всякое. Построенный, по преданию, первым московским Рюриковичем, видел он и величие Великокняжеской усыпальницы, и упадок запустения во времена Тохтамыша и Наполеона, познал разрушения, пожары, поджоги и перестройки. Видел он и пышность торжественных богослужений, и многолетнюю тишину забвения. К счастью, сноса 1931 года он еще не видел, и, надеюсь, не увидит.

Вероятно, мои предшественники, точно так же, стояли здесь. Возможно, они истово молились, возможно, просто размышляли в тишине. Стоял и я.

По моему приказу в собор никого не пускали. Службы не было. Тут вообще никого не было. Только я и древние образа, взирающие на меня со всех сторон. Какую ношу ты взвалил на себя, человечек? По плечу ли тебе сия ноша? Сдюжишь ли? Не облажаешься?

Впрочем, про "облажаешься", это я уже от себя добавил. Потому как предстояло мне сделать выбор, от которого зависело будущее, и лучшего места для размышлений, найти мне было трудно.

А терзал мою душу непростой выбор — когда мне официально объявлять об одностороннем прекращении Россией любых наступательных действий на любых фронтах на ближайшие сто дней. Что бы я там кому ни говорил, но пока все это были лишь лозунги и пустые разговоры, которые ни на что не влияли и ни к чему не обязывали. Объявляя же "100 дней для мира", я переворачивал всю историю с ног на голову.