Новый Михаил [трилогия] полностью

Дом уже пылал подожженный сразу с нескольких сторон, из его окон и дверей выпрыгивали революционные элементы, не забыв прихватить с собой все самое ценное. К счастью для семейства графа Фредерикса, толпа была слишком занята спешной экспроприацией всего, что плохо лежало, и не обратила особенного внимания на старушку и двух сопровождавших ее женщин, которые спешно покидали родной дом через черный ход.

И не было до них никому никакого дела. Равно как и не было борцам с немецкими шпионами дела до того, что граф Фредерикс немцем и не был, а был наследником старинного шведского рода, служившего России уже не один век.

Да и какое это все имеет значение во время социальной революции?

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я вытащил часы и посмотрел время. Половина двенадцатого. Нужно торопиться. Дело не в том, что я не помнил точно, когда царь уехал из Могилева и где он сейчас. Эти данные из моей истории я знал. Но так ли это? Не изменилось ли чего? Ведь даже мои телеграммы, об эффекте которых я пока ничего не знал, могли как угодно изменить ситуацию.

Тем более, если относительно местоположения Николая Второго я мог уточнить, то вот о времени отъезда, возможно, точно не знает и он сам. И будет, мягко говоря, очень обидно и неприятно, если царь-батюшка изволит отбыть из Ставки прямо перед моим носом. Поэтому быстро застегиваю генеральскую шинель и присоединяюсь к Горшкову, который уже ждет меня у дверей моего номера.

Внезапно в коридоре гостиницы появился офицер и направился к нам.

— Ваше Императорское Высочество! Штабс-капитан Григорьев, честь имею! Прикомандирован в ваше распоряжение вместе с авто по приказу генерала Лукомского.

Козыряю ему в ответ.

— Здравствуйте, штабс-капитан.

— Какие будут распоряжения, Ваше Императорское Высочество?

— Вы знаете, где сейчас Государь?

— Так точно! Их Императорское Величество изволят быть в своем кабинете во дворце!

Насколько я помнил из истории, царь в Могилеве располагался в губернаторском доме. Но хотите именовать дом дворцом, так ради бога. Во дворце, так во дворце. Как говорится, красиво жить не запретишь.

— Значит во дворец.

— Прошу в машину, Ваше Императорское Высочество!

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Машина тронулась и отъехала от парадного. Мы с Горшковым расположились на заднем сидении, а Григорьев сел рядом с шофером.

Внезапно впереди послышались какие-то крики. Сидящий рядом со мной пилот, к моему немалому изумлению, быстро вытащил из кармана шинели наган и взвел курок.

Шепчу ему на ухо:

— Вы реально опасаетесь нападения?

Тот пожимает плечами и вглядывается вперед сквозь лобовое стекло.

И вот в снопах света от фар появляются запряженные тройкой сани, из которых слышатся развеселые крики, женский смех и звон стекла.

Сани свернули к гостинице. В ночной тишине веселые крики смешивались с топотом лошадиных копыт и с их тяжелым дыханием. Из темных окон на выгуливающих дам офицеров смотрели удивленные лица. Их смех казался наигранным. Я даже мог предположить, что сейчас за темными окнами квартир многие недобро комментировали происходящее.

Между санями и автомобилем оставалось метров пятьдесят…

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Полковник Фомин мрачно смотрел на просящего. Тот стоял, пряча глаза, а затем повторил просьбу:

— Отпустите, господин полковник! Христом Богом прошу! Совсем болезнь доконала…

Полковник видел, что стоящий перед ним офицер явно недоговаривает и причины, которые заставили ротного командира придти к своему непосредственному начальнику, несколько иные.

— В чем дело? Говорите прямо! Вы, георгиевский кавалер, в самый важный в истории государства момент вдруг являетесь ко мне и просите отпустить вас домой из-за какой-то только что придуманной болезни! Вы что? С ума сошли? Или вы струсили?

Штабс-капитан подтянулся, и глаза его сверкнули бешенством:

— Господин полковник, разрешите говорить откровенно?

Фомин хмыкнул.

— Мне кажется, я этого от вас уже четверть часа требую.

Офицер заговорил, четко выговаривая слова, зло, жестко и вместе с тем обреченно.