Этот собеседник Слепцова видит дальше, нежели отмеченный выше “ругатель”, — тут не просто “мещане во дворянстве”, тут, если угодно, людей “сажают на иглу”. “Заведен у нас такой порядок: граждан, которые не в состоянии уплатить долга банку, отдавать в заработки фабрикантам и заводчикам. Оно бы и ничего, пожалуй, не слишком еще бесчеловечно, да дело в том-то, что попавший в заработки должник большею частию так там и остается в неоплатном долгу вечным работником…”
Но откуда ж берутся приманки, ведь они не дешевы? — спрашивает писатель. “Тому, кто их устроивает? — Ни гроша не стоят. Театр, музыка, певчие, сады, бульвары, мостики, ерши и павильоны — все это делается на счет особых сборов, так называемыхтемных.Это очень ловкая штука. В том-то она и заключается, что ничего не стоит, а имеет вид благодеяния”.
Зато против “действительных, капитальных благодеяний принимаются меры”. Так и не дали, например, богатому выходцу из здешних мест подарить монастырю пароход для перевозки по озеру богомольцев. Не согласились с предложением того же купца провести пополам с городом железную дорогу: “Не беспокойтесь, мы сами проведем всю”. Не дождавшись дороги, земляк плюнул и уехал… Другого опасного конкурента устранили методом “уездной дипломатии” — просто позволили ему наряду с благодеяниями учинять дикие загулы, пока не прогорит…
“Письма об Осташкове” прочитала вся грамотная Россия, кроме… самого грамотного ее города, с горечью констатировал их автор. Майская книжка “Современника” за 1862 год в Осташкове была запрещена, городские власти учинили “строжайшее исследование об открытии злонамеренных лиц, способствовавших моим разысканиям <…>”. Заподозренных в сношении с писателем Василием Слепцовым городское общество собиралось “удалить с очернением”.
<p><strong>"Моя борьба на литературном фронте"</strong></p>
