Вообще — не <веселит?> бездарность. Буданцев30 громил за бездарность других авторов. <Толкни пролетария?> Никулин31 старался показать себя независимым. <Недобрая тенденция?> Малашкин32 бранит всех и все. Артем Веселый — дрянь, реакционер.
На днях <Малашкин> приходит ко мне. Сидит, нервничает, теребит шапку, дергаются губы, лицо мятое, испитое. Изо рта запах чесноку, все, как он разговаривает, ерзает, как на иголках… <
— «Сатирикон», ну, — Петрония, знаете?
— Да.
— У меня хлеще!
— Что хлеще?
— Новый роман. Вы как, эротику любите?
— Нет.
— Ну, тогда не дам. У меня эротики больше, чем у Петрония.
Ив. Ив. Скворцов рассказывал мне, как Маяковский громил его за фельетон Ольшевца о ЛЕФе34.
— ЦК партии поручил мне это дело и одобряет, а вы ругаете.
Скворцов:
— Я также — член ЦК, а не знаю, когда вам ЦК это поручил.
Маяковский ретировался.
Груб, нахален, невыносим.
Скворцов же рассказал: Н. Фатов35 прислал ему книжку для отзыва с просьбой дать на отзыв ее кому-нибудь поумнее того, кто писал отзыв на другую его книжку. Скворцов ответил ему: «Уважаемый — и т. д. — Это я писал о тех ваших книжках».
В. Дынник36 в возражении своем указала на гуманизм в рассказе Дымова: он жалеет даже такого кокаиниста, как Земнов.
Иван Иванович в своем слове советовал писателям взять котомку и идти в народ, на завод и т. п. Касательно же гуманизма сказал: «Если мы поддадимся этому гуманизму — мы бог знает до чего дойдем, в помойную яму прямо».
Обрывки разговоров с Малашкиным:
— Все пишут дрянь. Барбюс — дрянь. Бабель дрянь. Русского языка не знают. Вот у меня язык — учиться будут.
— Пишу роман. Это будет — вещь. Вот увидите.
— Знаете — все пошли к черту. Возьму и застрелюсь. Ну их к черту.
Кр. зим. ерзает. Лицо дергается. Глаза лихорадочно начинают блестеть. В нем есть и хитреца, и подобострастие. Обещает следующую повесть посвятить мне — купить хочет?
Очень любит льнуть к товарищам, власть имеющим. Нередко слышишь: «Я и Вячеслав Михайлович», «Мой друг Вячеслав Михайлович», «Мы с Молотовым», «Молотов был у меня», «будет у меня».
20/II-27. Юбилей Фриче37 (30 лет литературной деятельности). Актовый зал Университета (Моховая). Белые колонны. Длинный стол президиума. <До края?> уселись ученые. Вся остальная аудитория — студенчество. Впечатление такое, что ученые только представители обществ, которые чествуют, а просто пришедших на чествование — нет или очень мало.
Все гладко. Речи, речи, речи. Комплименты марксизму Фриче, даже из уст тех, кто от этого марксизма ох как страдает. Но внутренний холодок. Аудитория молодая, славная. Встречает всех аплодисментами. Одного Лебедева-Полянского38 единодушным молчанием.
— Почему? — спрашиваем Волгина39.
— Дискредитирует марксизм. Единодушны все — и студенты, и профессора: считают, что Лебедев-Полянский предмета не знает, но самоуверен, груб, вульгарен. Читает русскую литературу.
21/2
Юбилей «Красной нови». Этот организован пошумней — писатели! Зал в Доме Герцена полон. Но писателей только часть. Никого из ЛЕФов (они значились на списке приветствующих), из МАППа, ВАППа. Но были «Кузница», «Вагранка», «Рабочая весна», рабкоры «Правды». Никаких приветствий от «Правды», «Известий», Отдела печати ЦК. Я спрашивал, почему от Скворцова нет? Ведь он к вам (Воронскому40) относится хорошо?
Тот махнул рукой:
— Ничего подобного. В глаза хвалит, а за глаза… <
В приветствиях (от «Круга»41), в адресе от писателей намеки на то, что «кто-то» пытается Воронского снять с литературы, и писателям это очень не по вкусу — и они верят, что этого не будет.
Сакулин42 поздравлял Воронского, что он действительный член русской литературы, но с избранием в <ОГИЛ?> Российской словесности43 — не поздравил — странно. То же самое и Фриче — они не избраны в Общество. Говорил Сакулин также об общечеловеческих центрах литературы и о том, что Воронский так любит литературу, что забывает иногда о ее революционности (это в похвалу Воронскому). Пришлось мне старика чуть-чуть оборвать.
Затянулось до 12 ч. Говорили
