Одна из более поздних встреч — поры студенчества Керима — запечатлена на фотографиях. На даче в Красной Пахре. «Мы сидим на диване и попиваем коньяк, — вспоминает Керим. — Мы сидим на диване и вежливо курим предложенные нам американские сигареты (я в первый раз). Мы с Егором по очереди немножко читаем немножко стихи, a потом Белла читает „Дождь”. Я на седьмом небе, а Павел Георгиевич Антокольский нас на этом самом небе фотографирует и все повторяет, протирая слезящиеся глаза: „Какая Белла, наша Беллочка, прекрасная поэтесса, прекрасная женщина, ах, какая наша Белла, красавица, о!” Как-то очень быстро и сразу становится совсем поздно; мы раскланиваемся, я затоварен подарками: наклеенное на картон фото Беллы с едва различимым колли… сказочная тетрадь для записи стихов в сафьяне oder аnliches: „Я не могу ее (ну, тетрадь), заполнить (ну, стихами), а Керим обещается”. Ладно, посмотрим, мне море по колено…»
Керим согласен, что стихотворение Ахмадулиной стало важным моментом в его жизни: «…хотя я, заурядный советский подросток из профессорской семьи, никакого СЛОВА не произносил, стихотворение меня поймало, отметило и заклеймило на всю жизнь; обожгло». (Какая рифма к «Ожогу линзы»!)
О стихотворении 2007 года «Спас Полунощный» Керим Волковыский узнал от нас. Но, кажется, второе послание Ахмадулиной он как-то все же получил. Воздушными путями. Об этом говорит его собственный небольшой текст 2011 года. Он называется «Слово» и входит в цикл лирико-философских фрагментов. Автор называет их странно: «междометия»…
Слово[25]
Ночь переваливает к утру. Не спится. Темно, но уже томит предчувствие рассвета;
На соседней горе, напротив, на самой ее макушке мигает желтая лампочка — ресторация?
Мягкое блаженное покрывало утренней ночи. Предчувствие света и нежного не палящего (Ветхий Завет) сентябрьского солнца;
Переливает через край счастье притаившегося и не бытующего бытия, так вот всегда пребывать бы в одинокой тишине. Полнота наступающего дня.
Назад в спать не выходит.
Зажигаю настольную лампочку и раскрываю наугад Книгу;
Шарю мелкими полуслепыми глазами по страницам — вчитываюсь в грозные ниспровергающие строчки — Иеремия, Даниил, Иов. Опять Иеремия.
Какая непримиримая самодостаточная ненависть ко всему чужому, непослушному, свободному.
Испепеляющая. Нет предела глубине отвержения и силе наказания. Необходимо.
Слово — Бог един(ый)ственный;
Все прочее — слух (музыка живопись танец),
глаз (живопись строительство скульптура опять музыка).
Все — темь, дьявол, искушение. Каленым железом выжечь. Ересь и искушение.
Блаженство под защитой Его привечающей десницы, в тесной вонючей теми, в ласке карающего Бога. Разрешено только Слово и оно — все:
И музыка
И вожделение
И танец
И красный нерукотворный храм
И ненасытная плоть мысли
И мягкое небесное покрывало.
Слово и Бог едины — правильно и только так.
И нельзя нам уже иначе — никогда!
Раз единый подчинившись (поддавшись) воле выведшего Нас из Египта.
