лихом!
Оно в те годы называлось жмыхом.
Сырыми отрубями называлось
и очередью длинной
извивалось.
Оно
просило сумрачно и сонно:
— Куплю буханку
за четыре сотни…
— Меняю сапоги
на поллитровку…
Оно
шагами меряло дорогу.
В дома входило,
улиц не покинув,
то строчкою:
«Оставлен город Киев…»
То слишком ясной,
слишком неподробной
казенною
бумагой похоронной.
И песни вдовьи
начинались тихо:
«Ой, горюшко!..
Ой, лишенько!..
Ой, лихо!..» (1, 241 — 242)
«Дверь в детство открывается со скрипом». Но, открывшись, впускает лишьто, что забыть невозможно. «Пустынную дорогу до базара»… «Казенную бумагу похоронную»…
И хрестоматийный «Концерт» — о тяжкой правде войны:пришедшие в госпиталь «артисты маленькие» видят, как умирает «майор артиллерии»…
Мы поем…
Только голос летчика
раздается.
А в нем — укор:
«Погодите!..
Постойте, хлопчики…
Погодите…
Умер
майор…»
Балалайка всплеснула горестно.
Торопливо,
будто в бреду.
…Вот и всё
о концерте в госпитале
в том году. (1, 239 — 240)
Оборвалась песня. Без крика. Без громких слов. «На трагическом событии… лежит печать автобиографической подлинности независимо от того, было ли все точно так или факт укрупнен новеллистически завершающим сюжет вымыслом», — подметит Ефим Беленький[25].
О «завершающем сюжет вымысле», особенно в концовках, еще несколько слов. Они концентрируют в себе столько поэтической энергии, что становятся подчас «стихотворениями в стихотворениях». Не случайно поэт сплошь и рядом отделяет их от остального текста.
Среди стихотворений Рождественского, которые хотелось бы «прописать» в Омске, особняком стоит«Билет в детство». Омскому радио он пояснит: «…очень мне родной мой город Омск. Но эту песню я все же писал не о нем, а о городе моей мечты, городе моего несостоявшегося детства»[26]. Мне же в интервью скажет: «И песня об Омске у меня есть — „Билет в детство”. Ее поет Эдита Пьеха»[27]. Большого противоречия тут нет: одно вытекает из другого.
После шестьдесят восьмого года Роберт Рождественский в Омск не приезжал. Лестница круто ушла вверх.
