Летом 1992 Аля с Ермолаем и Степаном прожили в России несколько недель (сыновья ездили и на Юг, в мои родные места, на тёплые встречи). Аля же за эти шесть недель много видалась в Москве и со старыми друзьями, и с новыми знакомыми. Повидалась и с Юрием Прокофьевым и открыла ему суть нашего с ним условного сговора: мой возврат через Сибирь и просьбу участвовать в нём. Он горячо взялся, не ошиблись мы в этом человеке.
Аля вернулась — уже вся в России, здесь смотрела на всё глазами невидящими.
Да в России — и я всеми мыслями, я из неё ни одного дня и не отсутствовал. А последние два года такая болезненно острая заинтересованность в ходе русских событий, что порой от них сжимает грудь стенокардия.
А приходило ко мне из России немало и прямых писем (ещё больше пропадало в пути), — и в них неизвестные мне люди обсуждали мой возврат-невозврат. Сильно перевешивали отговоры: “Надеемся, вы не будете торопиться в Россию”; “не спешите с переездом!”; “Россия сейчас — страна пороков всех времён и народов; молодое поколение вас не знает”; “вы больше полезного сделаете
А другие напротив: “Приезжайте, не упустите время!”; “все, кто стремится к лучшей будущности России, должен жить здесь”; “кто-то должен сплотить безгласные миллионы, из русских людей сформировать силы спасения”; “Родине, и мы это ощущаем, необходимо ваше личное присутствие, ваш живой голос, который бы звучал; приезжайте!”.
О, конечно же! — вот
Ещё с 1987 третьеэмигрантские публицисты предупреждали с тревогой, что я “уже собираю чемоданы”, “тайно готовлюсь к прыжку в СССР”. Теперь их братки из метрополии сменили дудку: почему сидит в Вермонте? почему не едет? да уже и опоздал, всё пропустил? да и не нужен он тут никому, “в нафталин его!”.
