Я даже, помню, завертел головой… За поддержкой. За помощью. По рисунку вечерних облаков (в окне) я старался угадать, будет ли луна хотя бы к ночи.
Луны не было.
Но зато было так много великолепного нагого женского тела. Красивая Вика!.. Возможно, я просто ослеп. От этой ее открытости. От ее щедрости!.. Ведь прошлые наши ночи были защищены тьмой и воровской опаской… Те ночи… Две. (Как ими ни восторгайся.)
— Нравится? — спросила. Стояла передо мной… И ждала слов. Слов, которые мне не давались.
Я еще больше отяжелел. Ни в какую…
— Петр Петрович!.. Ну?
А Петр Петрович (мысленно, сам с собой) все еще был как пришедший сюда ночной украдкой… Я все еще был вор. Я все еще пребывал в лунных потемках. (Где Вика лунное существо, фантом...) А меж тем — передо мной стояла в рост красивая женщина, готовая к любви. Вся ясная. Молодая,как день!
Когда званый (теперь уже званый!) я шел сюда, я думал, что вот-вот и начнется великое любовное действо. Мне думалось, я поимею море.
Меня прорвало чудовищными кусками фраз. Каких-то немыслимых. Кретинских!.. Но все-таки. Как-никак я их выдал и удостоился любви. Удача — однако, едва сказав слова, я их уже не помнил. Я тут же их опять растерял. Забыл…
И после некоторого заслуженного отдыха все началось снова:
— Скажи, скажи еще. Скажи что-нибудь…
— Что? — Я не знал. (Пытался вспомнить.)
— Ну-уу?!. — она вспылила. — Что? Опять облом?!
Негодовала! Красивая свежей, смелой, ничуть не ханжеской красотой. Она ждала нарастания! Это естественно!.. Но я-то оставался прежний. Я за ней не поспел. (Я так и подзадержался в тех двух лунных ночах. Я там застрял.)
Она улыбалась:
— Молчишь?.. Почему?
А я все еще протягивал боржоми, чтобы утолить жаждутойВики...Точувство...Талуна… Бутылка с боржоми все еще холодила мне руку. Стекло мерцало.
Она улыбалась:
— Почему молчишь?.. Ну, для разбега… Для начала скажи что-нибудь.
— Что?
— Скажи. Я, мол, тебя сейчас…
И она сделала ощутимую паузу ожидания. Ждала.
— Я...
Она шла навстречу, она помогала:
— Я, мол, тебя сейчас…
— Отдрючу? — Старый мудак не нашел сказать ничего лучше.
— Фу!
Я почувствовал на лбу испарину. Бедная моя лексика!.. Да что же! Да как же ей сказать?
— А ты придумай. А ты смелей… А для чего тогда фантазия?
— Матом… выругаться, что ли?
— Фу, фу!
И, уже поворачиваясь, уже в любимой ею позиции, она насмешливо на меня покосилась:
— Ну-ну, говори что-нибудь. Развяжи фантазию! Придумай!.. Сколько слов!
И сердилась:
