Когда он мучительно пытается “излечиться от своего прошлого”, это не имеет никакого отношения к его юношескому увлечению румынским нацизмом (как иногда полагают) — или, во всяком случае, очень опосредованное отношение. “Не могу примириться с тем, что я — никто. Но быть кем-то мне тоже никогда не хотелось. С одной поправкой: долгое время я всячески стремилсязаявить о себе,и тогдашнее стремление не угасло. Оно существует в силу того, что существовало прежде, и управляет мной куда успешнее, чем я — им. Это я в его власти, я ему подчиняюсь. Сколько я ни старался отогнать его от себя, оставив в прошлом, оно не поддается и диктует мне свою волю: поскольку его так и не удовлетворили, так и не уняли, оно нисколько не ослабело и сохранило прежнюю остроту. А я все бьюсь, все не желаю повиноваться его приказам… Полный тупик! И мне из него не выйти” (1970). “Если говорить о себе, то с тех пор, как я стал меньше беспокоиться из-за того, что обойден, забыт, „неизвестен”, я чувствую себя не в пример лучше. В молодости я жаждал шумихи, мечтал, чтобы обо мне говорили, хотел быть влиятельным, могущественным, служить предметом зависти, мне нравилось накидываться на людей, унижать их и т. п., а чувствовал я себя, увы, куда несчастнее, чем сегодня. С тех пор, как я осознал, что прекрасно проживу,не существуяни для кого на свете, мне стало легче,но не до конца— из чего следует, что мое прежнее „я” только и ждет случая, чтобы проснуться” (1969). Именно об этом он скажет: “Мои устремления, мои былые безумства — я различаю время от времени их продолжение в настоящем. Я еще не совсем излечился от моего прошлого”. Он хочет быть незаметным,никем,но не желал бы, чтобы это прошло незамеченным. Но самое поразительное то, что во всем этом он отдает себе отчет. И еще — что он всегда сохраняет истинную точку отсчета5: “Что-то стоящее можно сделать, только если тынеизвестен. Я принадлежусебе,только если меня большенетни для кого на свете. Можно сказать иначе: я обращаюсь мыслью к Богу, только если вокруг такая пустота, что для меня не существует больше никого, лишь Он один” (1969).
Чоран, безусловно, религиозный мыслитель6, даже когда запирает свою мысль в пределах видимого мира. С предсказуемым результатом: “Эмили Дикинсон: „I felt a funeral in my brain” („В моем мозгу словно шла похоронная служба”. —Т. К.). Я бы только прибавил слова госпожи Леспинас: „Всякую минуту”. Непрерывные похороны мысли” (1957).
