И эту реальность наших множественных миров художник также вынужден моделировать, пользуясь оптикой своего собственного мира, а значит, он делит со всеми остальными эту драматическую ситуацию современности. Очень трудно, но все же иногда удается наладить понимание с людьми, живущими другой реальностью. Однако общих мест в этом мире становится все меньше и встречи такие случаются все реже. “Жаргон подлинности” (Адорно), несмотря на высокую планку своих притязаний и филигранную отделку, решать такую задачу уже не способен.
Виталий КУРЕННОЙ.
*
<p><strong>Музыкальная апокалиптика Владимира Мартынова</strong></p>
Владимир Мартынов. Конец времени композиторов.
[Послесловие Татьяны Чередниченко]. М., “Русский путь”, 2002, 296 стр.
Утверждаемая в письменных и устных высказыванияхВладимира Мартынова неприемлемость “творчества”, то есть своевольной личностной самореализациидля православного верующего, и одновременно весьма активная музыкантская деятельность в течение двух десятилетий составляли постоянную интригу для наблюдателя и участника современной музыкальной жизни. И вот наконец в своей четвертой книгемузыкальный писатель, исследователь-медиевист-культуролог и известныйавангардный (поставангардный) композитор (посткомпозитор) слились воедино: “Конец времени композиторов”—это прежде всего своеобразная религиозная история и теориязападноевропейского музыкального искусства. Характерно, что вскоре, в феврале 2003 года, в одном столичном клубе последовала и одноименная музыкальная акция“Зона opus posth//Конец времени композиторов” — мультимедийная авторская инсталляция и фестиваль музыки Мартынова.
Концептуальная оригинальность и значительность данной книги—отнюдь не в типично постмодернистской констатации “конца”, каковая мысль сама по себе, как признает и сам автор, “на фоне многочисленных идавно уже примелькавшихся заявлений о смерти Бога, смерти человека, смерти автора, конце письменности, конце истории <...> выглядит вяло, тривиально и тавтологично”. Восхищает и поражает глобальность аргументации “смерти композитора”, для доказательства которой привлечен, кажется, весь мыслимый арсенал—западное и восточное христианское богословие, восточные религии, всемирная философия и мифология, космология и социология. История композиции вписана здесь в панораму Бытия,которое “может иметь различные интерпретации <...> по-разному переживаться, по-разному раскрываться и видеться”.
