Проблема театрального опыта – в фактическом отсутствии преемственности. Изменчивость времени и понятие поколения - для театра важнейшие постулаты. Театр привязан к эпохе столь же капризно, как и мода. Что могло связывать Крымову, родившуюся в 1930-м, и нас, поколение перестройки, детей 90-х? Крымова вспоминала о том, как девочкой видела Станиславского, которого привезли в экипаже (именно в экипаже, хотя это уже 30-е) домой, –особняк Алексеевых в Леонтьевском переулке находился напротив дома, где жила девочка Наташа. Смутно в ее памяти сохранился спектакль Камерного театра (кажется “Мадам Бовари”), где Крымова видела Алису Коонен. Наше же театральное прошлое было коротким, почти глухим. Мы почти не знали советского театра, как не знали почти и советской жизни. Мы пришли в эпоху кризиса, и первый семестр первого курса начался для нас с вооруженного конфликта, когда околоарбатский дворик Театральной академии содрогался от снарядов, пущенных в Белый дом, и очередей снайперов, орудовавших на Новом Арбате. Мы не видели вживую ни одного спектакля Эфроса, ни одного спектакля Товстоногова, мы застали позднего, бессильного Ефремова. Единственное, что нас связывало с крымовским опытом, – это Таганка, шедевры Юрия Любимова, еще сохранявшиеся в репертуаре: “Живой”, “Дом на набережной”, “Добрый человек из Сезуана”, “Преступление и наказание”. Когда мне сейчас приходится говорить о том, что мой театральный вкус развит на режиссуре Сергея Женовача и первых шагах “Мастерской Фоменко”, старшие коллеги смеются в голос, настолько их шокирует мысль, что вообще можно быть критиком без знаний о великом советском театре.
