И ещё тянется цепочка статей — фонтан догадок — с целью представить Булгакова несамостоятельным писателем, сплетённым из одних заимствований, подражаний, перефразировок, — ещё хорошо, если из Пушкина (“Капитанская дочка”?), Гоголя (“Мёртвые души”?), Толстого, Достоевского, Блока, — но из Кузмина, Сологуба, а то мельче, мельче, из самых третьестепенных источников, — и это редкость, когда допускают влияние Данте и Гёте. (Ещё в другом месте нам было предложено искать родство “Мастера и Маргариты” с “Двенадцатью стульями”.) Тем самым собственное творчество Булгакова как бы и вовсе исключается. (Впрочем — это общее “хлебное” направление — если не болезнь — современного литературоведения: любого автора объяснять не из него самого и его неповторимой жизни, его стиля, а из “подражаний” и “влияний”, где даже их и вовсе нет.) И кропотливым плетением всяких таких истолкований и запредельных предположений дотаскивают нас до того, что: “превращения Шарикова — антитеза преображения Христа”, а уже в “Собачьем сердце” — “первая попытка Булгакова сконструировать новое Евангелие”.
Вот так: чего Булгаков недополучил за свои 49 лет жизни — то получил к столетию — отыграть наконец стихийное восхищение им, разыгравшееся у советских читателей в 60—70-е годы?
Да ещё не упустите, как же, как же! Сборник находит уместным напечатать здесь полностью и советскую пиеску 1928 года, которая даже в то глумливое время не нашла пути на сцену, мерзейшую топорность, более бездарного текста нельзя и составить, уж не говоря, что не лежала рядом с искусством (ругательную по отношению к Добровольческой армии, но с выхваченными искорёженными крупицами из “Дней Турбиных”, что придаёт ей претензию на “пародию”). Пьеска эта когда-то довела Булгакова “до остервенения”, но, увы, совсем забыта публикою, — так вот и полезно к юбилею презентовать её неосведомлённому российскому читателю, сопроводив шаржевым портретом Булгакова. От этого сценического обрубка, предваряют нас составители, “читателя ждёт богатый материал для размышлений”, а Л. Кацис ещё добавляет, что “художественные особенности” пьесы “позволяют с уверенностью говорить о возможном влиянии [этой] пародии на серьёзные вещи Булгакова”. То есть не погнушался Михаил Афанасьевич черпать и из этакой лужи.
